– Конечно, – отвечаю я, пытаясь скрыть, насколько неуместно и неловко себя чувствую. Затем беру свою сумочку с пассажирского сиденья и выскальзываю, позволяя ему занять мое место за рулем и поехать припарковать машину.
Когда парковщик исчезает, я, нервно сжимая в руках сумку, присоединяюсь к веренице людей, поднимающихся по лестнице в музей. Я здесь никого не знаю, а все остальные, кажется, собрались по несколько человек и теперь болтают и смеются. Все эти люди выглядят такими гламурными и потрясающими, и, несмотря на соответствующий наряд, я определенно чувствую, что мне здесь не место.
У двери стоит женщина, проверяет имена в списке, и, когда я подхожу к ней, она улыбается мне.
– Добрый вечер, – говорит она. – И добро пожаловать в Музей современного искусства. Могу я узнать ваше имя?
– Уиллоу Хейз? – отвечаю я ей, и мне неприятно, что это звучит как вопрос. Оливия позаботилась о том, чтобы мое имя и имена парней попали в список, так что я знаю, что я там есть. Но какая-то часть меня все еще ждет, когда меня отвергнут и напомнят, что на самом деле я не принадлежу этому миру.
Но, конечно, женщина просто коротко кивает и ставит галочку напротив моего имени.
– Отлично, – говорит она. – Приятного вечера, мисс Хейз.
Пройдя мимо нее, я вхожу в музей, и на секунду у меня перехватывает дыхание. Место очень красивое, и не только из-за картин на стенах. Пусть я и прожила в Детройте всю свою жизнь, у меня никогда раньше не было возможности побывать в подобном месте.
Я какое-то время брожу по парадной, разглядывая картины, развешанные по стенам. Некоторые люди, собравшись небольшими группами, негромко беседуют об искусстве, упоминая такие вещи, как мазки кистью и «качество цветов». Я понятия не имею, что все это значит.
Закусив нижнюю губу, я вздергиваю подбородок и оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти бабушку. В парадные двери входит группа людей, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, нет ли среди них Оливии.
Но ее там нет.
А вот братья Воронины есть.
Думаю, Мэлис, Рэнсом и Вик выделялись бы где угодно. На самом деле они не умеют «сливаться с толпой». Но сегодня они постарались, и эффект… потрясающий.
Все трое одеты в костюмы, идеально сидящие на их мускулистых телах. Я почти уверена, что в магазинах не продают костюмов, способных вмещать ширину плеч Мэлиса, как делает сейчас тот, что на нем.
Я привыкла видеть их в джинсах и футболках, иногда заляпанных машинным маслом, но в официальной одежде они выглядят совершенно по-другому, хоть и так же привлекательно. Большинство их татуировок скрыты, а вооружены ли они, сказать невозможно.
Несмотря на это, атмосфера опасности, которая, кажется, окружает их всегда, никуда не делась. Думаю, подобное невозможно скрыть или замаскировать, и плевать, во что их вырядить. От братьев по-прежнему исходит волна жестокости и силы, и я замечаю, как несколько человек – в основном, женщины, – провожают их взглядами, когда они входят в музей.
Это не их территория, но они по-прежнему ходят здесь как хозяева, и я не могу отвести взгляд от этого впечатляющего зрелища.
Их взгляды почти одновременно устремляются на меня, словно мое внимание к ним вызвало ответный интерес. Все трое смотрят на меня, и у меня перехватывает дыхание, когда их шаги немного замедляются, а взгляды пробегают вверх и вниз по моему телу.
Рэнсом улыбается, медленно и уверенно, один уголок его рта приподнимается выше другого, что придает ему сексуальный и развязный вид. Глаза Мэлиса полыхают костром, и мне кажется, будто он видит меня насквозь, отчего у меня сводит живот. Взгляд Виктора более оценивающий. В выражении его лица нет явной горячности, как у Мэлиса и Рэнсома, но в том, как он изучает меня, будто уже нашел самое прекрасное произведение искусства во всем музее, присутствует некое одобрение.
Я не двигаюсь, но все трое меняют курс, направляясь ко мне. Они останавливаются в нескольких футах, и кажется, словно вся комната, полная хорошо одетых людей, исчезает. Гул разговоров становится приглушенным и неразборчивым, и все, что я вижу, – это троих мужчин передо мной.
Улыбка Рэнсома становится шире, он облизывает губы, прикусывая язык.
– Ты выглядишь охренительно, ангел, – произносит он, и от искренности в его голосе у меня горят щеки.
– Спасибо, – бормочу я, опуская взгляд на блестящий мраморный пол и пытаясь справиться с румянцем.
– Нет, спасибо
Что-то в его тоне заставляет меня посмотреть на него, но я тут же жалею об этом, ведь как только наши взгляды встречаются, я не могу перестать пялиться. Сегодня его лицо чисто выбрито, в отличие от того раза, когда он явился ко мне домой. Тогда у него на подбородке была небольшая щетина, а из-под воротника футболки выглядывали темные чернила татуировок.
– Конечно, – бормочу я. – Я знаю, как это важно.
