– Точно. Чем меньше ударов, тем лучше, а это значит, что нужно хорошенько обдумать свой ход, прежде чем ударить. Тут немаловажно подумать о клюшке, которую стоит использовать, ведь одни лучше подходят для определенных сценариев, нежели другие. В общем, в гольфе требуется смекалка. Ты понимаешь, о чем я, или это звучит как бред?
– Вовсе нет, я поняла, – отвечаю я ему. – В общем-то, это нечто большее, чем просто битье по мячу, так?
Джошуа улыбается, обнажая слегка искривленные передние зубы, а в его глазах пляшут веселые искорки.
– Ты схватываешь налету.
Пока он объясняет, для чего нужны различные клюшки, я слушаю, пытаясь усвоить урок. Он явно много знает о гольфе. Одной рукой он держится за клюшку, а другой жестикулирует, когда говорит. Джошуа кажется хорошим парнем, дружелюбным и открытым, совсем не снисходительным. И к тому же он красивый.
И все же, когда он улыбается мне, я ничего не чувствую.
Меня не бросает в жар, сердце не бьется быстрее, а в животе не порхают бабочки. Это совсем не похоже на то, что я чувствую, когда рядом братья Воронины.
Но, может быть, это и к лучшему. То, что они заставляют меня чувствовать, в половине случаев приводит меня в ужас, а когда я с ними, мои эмоции настолько изменчивы, что иногда я чувствую себя как шарик для игры в пинбол – дикой и неконтролируемой.
По крайней мере, Джошуа никогда не заставит меня так себя чувствовать.
– Так что слишком сильно замахиваться не стоит, – говорит он. – Раз уж это прямой удар в лунку. Нужно ударить четко, но несильно, вот так.
Он демонстрирует, как бьет по мячу, и тот скользит по газону, останавливаясь всего в нескольких футах от лунки.
– Хороший удар, – говорю я ему, пытаясь заставить себя обратить внимание на то, что он делает. Последнее, что мне сейчас нужно, – это отвлекать себя мыслями о Мэлисе, Рэнсоме и Вике.
– Спасибо. – Он подмигивает мне. – Первые две лунки всегда даются легче всего. Хочешь попробовать добить до конца?
Я корчу гримасу.
– Ты уверен? Я бы не хотела испортить тебе партию.
Джош, тепло усмехается, качая головой.
– Не волнуйся, это всего лишь тренировка. И лучший способ научиться – это практиковаться.
– Что ж, тогда ладно. Попробую.
Я позволяю ему подвести меня к тому месту, где лежит мяч, и он вкладывает клюшку мне в руку. Я пытаюсь изобразить, как держал клюшку он, а тем временем Джошуа подходит ко мне сзади и поправляет мой захват, двигая мои руки туда, где они должны быть.
– Я покажу тебе, как правильно делать замах, – говорит он. – Вот так.
Я просто киваю, чувствуя тепло его тела на своей спине. Не могу не думать о том вечере в музее. О том, что почувствовала, когда Мэлис подошел ко мне сзади, и о том, как я ощущала его присутствие, как каждая клеточка моего тела реагировала на его тело.
Я не испытываю дискомфорта, когда Джошуа обнимает меня. В этом нет ничего жуткого или развратного, как в прикосновении Троя Коупленда, хотя тот просто пожал мне руку. Я жду, что во мне вспыхнет хоть какая-то искра, но ничего не происходит.
– Ладно, ты готова? – бормочет Джошуа. – Замах – и бей.
Я двигаю руками так, как он меня учил, отвожу их назад, пока не ощущаю, как он останавливает меня, затем позволяю ему направить мой замах и ударяю по мячу. Маленький белый негодник катится по газону, затем балансирует на краю лунки и наконец плюхается в нее.
– Очень хорошо, – одобрительно кивает Джошуа, отступая назад. – Ты почувствовала замах?
– Эм, да. Почувствовала.
– В итоге ты поймешь, насколько сильно или наоборот мягко нужно ударить, чтобы попасть в ту или иную лунку. Это, конечно, без учета таких вещей, как влияние ветра или нахождение на возвышенностях.
– Похоже, есть чему учиться. – Я смотрю на клюшку в своей руке, прежде чем перевести взгляд на лунку, в которой исчез мяч. – У тебя, наверное, хорошая память, раз ты все это помнишь.
Он опускает подбородок, выглядя почти застенчивым.
– Думаю, можно сказать и так. Это хорошее развлечение после долгой рабочей недели. Разговоры о цифрах в течение всего дня могут весьма сильно утомить.
В глубине души я считаю, что гольф такой же утомительный, но, конечно, не говорю этого вслух.
Мы переходим к следующей лунке. Джошуа рассказывает о своей жизни. Он единственный ребенок в семье, и родители сильно его опекали, что привело к определенным возлагаемым на него надеждам, когда он стал старше. И к его недовольству данным фактом.
– Винить их сложно, – говорит он со вздохом. – Конечно, если я ношу их фамилию, мне нужно ей соответствовать, однако мне было тяжело с этим справиться, особенно когда мне было восемнадцать, и я еще даже не знал, кто я вообще такой, понимаешь?
– Да, конечно, – говорю я ему. – Со мной было так же.
Может, между нами и нет особой искры, но, по крайней мере, он кажется… простым. Он говорит о нормальных, понятных вещах. О колледже, который окончил, о людях, с которыми он играет в гольф по выходным. В этом нет ничего опасного или ложного, и я не чувствую, будто мне подобное не по зубам.
