Поэтому тоже принимаюсь его мыть. Я намыливаю руки и провожу ими по его мышцам, касаясь груди, плеч, пресса. Я прохожусь пальцами по татуировкам и шрамам, едва дотрагиваясь до свежей раны.
– Все еще болит? – спрашиваю я.
Он пожимает плечами.
– Да нормально. Заживет.
Мэлис уже говорил мне, что это была не самая страшная рана в его жизни. Я начинаю исследовать его тело, замечая все больше шрамов. Некоторые из них хорошо зажили, превратившись в слабые линии, а некоторые – уродливые и сморщенные, свидетельствующие о поспешных швах или плохом заживлении.
Я касаюсь пальцем одного из них, который выглядит как кружок, затем поднимаю на него вопросительный взгляд.
Мэлис не колеблется. Он накрывает мою руку своей.
– От пули, – говорит он. – Случилось примерно за год до того, как я попал в тюрьму.
– В тебя стреляли? – в ужасе спрашиваю я.
Он только фыркает.
– Не в первый раз. По крайней мере, пуля прошла навылет. – Он поворачивается и направляет мою руку к другому шраму на своей спине, где, я полагаю, пуля вышла из его тела.
– Ты так… – я подыскиваю подходящее слово, – спокоен по этому поводу.
– Приходится. Если бы я переживал каждый раз, когда мне причиняли боль, то ни черта бы не добился.
Думаю, он прав. Судя по множеству шрамов на его теле, боль ему причиняли часто.
Я касаюсь других его отметин, расспрашивая о каждой, и Мэлис рассказывает мне, как он их получил. Многие из них остались после его пребывания в тюрьме. Он говорит что-то вроде
Некоторые из них появились и до тюрьмы, и в них немного больше волнующих подробностей. Я провожу пальцем по маленькой неровной линии, которая проходит по всей длине его предплечья, и он усмехается.
– Шлепнулся с дерева, когда мне было лет одиннадцать, – говорит он. – Не хотел волновать маму, поэтому несколько дней ничего не говорил. Потом пошло заражение, и в итоге маме все равно пришлось заняться раной.
В его глазах мелькает что-то теплое, когда он говорит о ней, и я мягко улыбаюсь, наклоняя голову, чтобы поцеловать этот шрам.
Я спрашиваю о его татуировках, и он рассказывает мне. У некоторых из них есть история, у некоторых нет. Одни – это просто пробы, когда он учился на тату-мастера, а другие имеют гораздо более глубокий смысл – например, имя его мамы у него на руке.
Еще один шрам привлекает мое внимание, и я наклоняюсь, касаясь пальцами маленькой отметины на его шее.
– Я уже замечала вот этот, – говорю я ему. – В первые дни нашего знакомства. Ты тогда пришел ко мне в колледж и угрожал.
Его губы изгибаются в усмешке, и он прижимает меня к себе чуть крепче.
– А ты замахнулась на меня ножом.
– Я не знала, что ты собирался сделать! – настаиваю я.
– Эй, я не злюсь, – говорит он. – У тебя хватило смелости наброситься с ножом на парня, который угрожал застрелить тебя. А за пару дней до этого ты еще и видела, как он убил кого-то. Меня твоя реакция даже впечатлила. Ты не позволила мне собой помыкать, и тогда я понял – пусть внешне ты казалась кроткой, но на самом деле была сделана из более крепкого материала.
– Вон оно что. – Я слегка смеюсь над этой фразой, щеки горят от его явного одобрения. – А вот этот как получил? – Я слегка потираю шрам, глядя Мэлису в глаза.
Он на секунду отводит взгляд, но затем снова смотрит на меня, и на его челюсти играет мускул.
– Я разозлил одну банду в тюрьме. Это было до глупости просто – все, что нужно было сделать, это быть кем-то, кто им не нравится, или находиться в месте, которое они считали «своей территорией». Я не хотел играть по их правилам. Так и стал мишенью.
Я вздрагиваю, ведь эта история явно ни к чему хорошему не идет.
– Что произошло?
– Однажды они загнали меня в угол. Из всех возможных мест – в гребаной библиотеке. Исколотили до полусмерти. Их было дофига, и они хотели преподать мне урок. Поэтому они надрали мне задницу, а потом прижали к полу, пока их главарь пытался перерезать мне горло.
Мои глаза расширяются, в груди становится тесно. Я знала, что Мэлис пробыл какое-то время в тюрьме, и, судя по тому, как Рэнсом и Вик говорят об этом, я предположила, что это было не очень здорово. Но все еще хуже, чем я думала. Не могу себе представить, чтобы кто-то вообще решил наброситься на Мэлиса, учитывая, какой он крупный, сильный и устрашающий, но, думаю, одна из причин, по которой он стал таким сейчас, – это опыт, подобный тому, что он пережил в тюрьме.
Я приподнимаюсь на цыпочки и обхватываю ладонями его подбородок.
– Я рада, что ты выжил, – шепчу я.
Он улыбается, и его взгляд немного смягчается. Это один из немногих случаев, когда я вижу у него такую улыбку, теплую и почти нежную. По крайней мере, для Мэлиса.
– В мире не так много людей, которые могли бы сказать подобное, – признается он. – Но я рад, что ты одна из них, солнышко.
