— В первом акте я представил Теньера, списывающего копии с Тинторетто и Рубенса: он живет совершенно обеспеченный и, по-видимому, счастливый, но гений его не дает ему покоя: он мучится, сам не зная отчего, худеет, бледнеет… уж если человек болен душевно, то, заметьте, непременно и лицо его изменяется. К нему приходит заказывать один вельможа копию: он берется окончить ее в два дня; но душевная болезнь его в эти дни увеличивается, и он не может приняться за кисть. На третий день вельможа является за картиной, узнает, что Теньер еще не начинал заказанной ему копии, кричит, сердится. Теньер говорит: «Так ждите же здесь, копия ваша через час будет готова!» — и с диким вдохновением схватывает кисть. Изумленный вельможа остается. Ровно через час копия, не уступающая оригиналу, готова. Вельможа осыпает Теньера похвалами и золотом и хочет взять копию, но Теньер в бешенстве выхватывает ее у него из рук, режет ножом и с диким хохотом выбегает из мастерской. Этим я кончил первый акт.
— Черт знает, как это должно быть хорошо на сцене! — закричал инженерный офицер.
— Во втором акте, — продолжал Зет-Зет, — Теньер уже в деревне… Тут представлена картина фламандской жизни, — для этой сцены я много изучал, рылся в книгах…
— Рылся в книгах! Все это вздор! — вдруг раздался пронзительный голос, — да наплевать и на книги-то ваши, когда тут дело идет о танцах… Господа кавалеры! этак-то вы оставляете дам?.. Славно! ну, что вы тут расселись слушать этого молодца?.. а вот я велю запереть эту комнату, что тогда скажете? Затянулся да и марш наверх… Уж эти мне сочинители! мало им того, что обирают с нас деньги за книги, нет, еще слушай их… Петр Васильевич, дайте-ка мне вашу руку; ну, теперь налево кругом, да наверх, — проповедуйте там о вашей учености старухам… Господа, все за мною — марш!
И Николай Петрович потащил за собою господина Зет-Зета, и вслед за ними отправились все остальные.
Владимиру Матвеичу было ужасно досадно, что хозяин дома так насильственно поступил с г. Зет-Зетом: ему чрезвычайно хотелось дослушать сюжет драмы-водевиля.
Когда Николай Петрович оставил сочинителя, сочинитель на свободе начал прохаживаться медленно и задумчиво в тех комнатах, где были карточные столы, потом пришел в танцевальную залу, облокотился о косяк двери, скрестил руки и наблюдательным взором стал следить за пестрым движением бала…
Чиновник военного министерства, указывая на него головой, сказал одному из своих приятелей.
— Вишь, как смотрит? Как раз спишет кого-нибудь, ведь у него перо пребойкое.
Между тем герой наш не пропускал ни одного кадриля, он так же усердно выполнял бальную, как и департаментскую службу. Последний кадриль перед мазуркой он танцевал с своей теткой, Анной Львовной.
— Сегодня здесь довольно скучно, — сказала она, немного подвинув нижнюю губу вперед, в знак неудовольствия.
Анне Львовне потому казалось скучно, что ее мало ангажировали и что измайловский офицер три раза танцевал с ее племянницей и только один раз с нею.
Едва она успела произнести «скучно», как табачная струя пронеслась в душном бальном воздухе, возвещая о приближении этого офицера. Офицер был весь пропитан жуковским вакштафом.
— Как я люблю табачный запах! — сказала она с заметным волнением и, играя лорнетом, обратилась к пришедшему.
— Вы не ангажированы на мазурку? — сказал он.
— Нет.
Когда этот офицер говорил с Анной Львовной, она немного пришепетывала на букву т. Выражение глаз ее при вопросе офицера тотчас изменилось: они подернулись легким туманом.
— Так позвольте мне танцевать с вами? — продолжал он. Анна Львовна выразительно посмотрела на него и кивнула ему дружески головой.
Когда офицер отошел от нее, какой-то знакомый его, штатский, сказал ему:
— Неужели ты хочешь танцевать с этой размалеванной шкурой?
— Да что же делать, братец? Все хорошенькие ангажированы, а Николай Петрович пристает: танцуй да танцуй; так поневоле пустишься и с этакой…
Расставляя стулья для мазурки, Владимир Матвеич поставил стул для той, которую ангажировал. Это была девушка лет шестнадцати, полная, круглая, курносенькая, с тремя бантами на платье и с бриллиантами на шее.
Лишь только села она на приготовленное ей место и лишь только Владимир Матвеич придумал, с чего начать разговор, как к ней подошел Зет-Зет.
Нечего делать, Владимир Матвеич опустился на свой стул и проглотил придуманные им речи.
Мазурка началась. Зет-Зет удалился.
Владимир Матвеич вступил в свои права и употребил в дело придуманную им фразу, которая на девицу с тремя бантами произвела довольно приятное впечатление.
Мазурка длилась более часа, но этот час показался для него двумя минутами.
Перед ужином Зет-Зет подошел к Владимиру Матвеичу. Владимир Матвеич немного смутился.
— Вы знакомы с этой девицей, с которой танцевали мазурку?
— Нет-с; я только в первый раз имел удовольствие…
— А-а! Не правда ли, мила?
— Чудо! — такая любезная, воспитанная.
— У них очень приятный дом; по понедельникам съезды, познакомьтесь с ними — она одна дочь у отца, за нею тысячек около двадцати доходу, но доход что! главное — образование.
