Когда Матвей Егорыч ушел, Анна Львовна обратилась к сестре.
— А какое вы платье оденете в четверг? лиловое гроденаплевое или пунсовое?
— Вот я уж об этом хотела с тобою посоветоваться, Анюточка. Как ты думаешь?
— Наденьте, ма шер, лиловое и свой новый чепчик с розовыми лентами.
— В самом деле. Я тебе очень благодарна за этот чепчик: он мне так к лицу.
— Вам бы надо купить блондовую косынку; нынче это в большой моде. На последнем бале у французского посланника все были в блондовых косынках.
— В самом деле? да ведь блондовые-то косынки дороги!
— И, полно-те! Как будто вы бедная! На вас все обращают внимание; вы в таком чине, вам нельзя же хуже всех одеться, — вы живете в свете.
— Да, это правда. Мы вместе с тобой поедем в Гостиный двор? Ты сама выберешь мне косынку?
— Это надо купить в английском магазине.
— В английском!.. а разве в Гостином дворе нет таких?
— Как же можно! Уж если иметь вещь, так вещь хорошую.
— В самом деле. А что, я думаю, надо будет надеть бриллианты?
— Непременно. Нынче все и на простые вечера выезжают в бриллиантах.
— Я пошлю Палашку к Носковой завтра же. У нее чудо какие бриллианты… все Брейтфус отделывал, — с большим вкусом, потому что мой-то фермуар уже слишком прост.
— Попросите у нее, сестрица, кстати, два фермуара — и для меня тоже.
В четверг, в семь часов вечера, Настасья Львовна стояла в полном блеске и даже в блондовой косынке перед туалетным зеркалом и поправляла на шее большой изумрудный фермуар, осыпанный бриллиантами, любуясь их блеском.
— Ну, что, Анюточка, хорошо я одета?
— Премило, — ответила Анна Львовна, натягивая перчатки и входя в спальню. Анна Львовна была разряжена блистательно: платье ее, дымчатого цвета, живописно спускалось с плеч, вполне обнаруживая ее худощавую, ослепительной белизны грудь и длинную шею; румянец ярко горел на щеках, которые картинно разделял длинный горбатый нос. Она была вся смочена духами и пропитана самолюбивыми надеждами.
Вслед за Анной Львовной вошла дочь Настасьи Львовны в простом белом платье и в белом газовом вуале. Она была бледна сравнительно с своей маменькой и тетенькой. Казалось, предстоящее удовольствие нимало не радовало ее. Она, однако, с любопытством посмотрела на фермуар, горевший на груди ее матери, — и отошла в сторону.
— А, и вы готовы? — сказала Настасья Львовна, все еще стоявшая у зеркала, небрежно взглянув на свою дочь. — Отчего же это вы такую плачевную роль на себя взяли? Кажется, мы не на похороны едем. Анюточка, — продолжала она, обращаясь к сестре, — осмотри ее хорошенько: она и платья-то порядочно на себя надеть не умеет.
Анна Львовна подвинулась немного к своей племяннице и в двойной вызолоченный лорнет начала ее критически осматривать с ног до головы.
— Что-то у вас мешковато сзади сидит платье, — произнесла она с выразительною расстановкою, окончив осмотр.
— Не знаю, отчего это; я не заметила, — отвечала девушка, краснея.
— Не знаете? — сказала Настасья Львовна, все продолжая смотреться в зеркало. — Что же вы знаете? Вместо того, чтоб вздоры-то читать, вы бы лучше, сударыня, позанялись собою.
— Готовы ли, готовы ли, душечка? Уж пора: скоро восемь часов; покуда еще доедем! — говорил Матвей Егорыч, входя в спальню в новом вицмундире, с грудью, завешанною орденскими лентами. В одно с ним время вошел и Владимир Матвеич, тщательно завитой, в коричневом фраке с блестящими пуговицами, держа в руке белые лайковые перчатки.
— За мной дело не стоит. Я готова, Матвей Егорыч… Палашка, зашпиль у манишки булавку с правой-то стороны. Да ну же, дура, поворачивайся…
— У! да какая вы, мамаша, нарядная! — сказал Владимир Матвеич, подходя к матери и целуя ей ручку.
Настасья Львовна улыбнулась с приметным удовольствием.
— И ты сегодня преавантажный, дружочек, — возразила она. — Какие прелестные пуговицы на фраке! Посмотрите, Матвей Егорыч, как у него все мило… Вот вам бы, сударыня, почаще посматривать на брата да перенимать у него порядок и чистоту. Палашка, салоп… Полюбуйтесь-ка, как он одет и какое у него всегда довольное, веселое лицо… Ну, я готова; поедемте…
Четвероместная ямская карета парой давно стояла у того подъезда, где жил статский советник. В эту четвероместную карету первая вошла Настасья Львовна, за нею Анна Львовна; они заняли первые места; напротив них сел Матвей Егорыч с сыном и дочерью.
— На Васильевский, в 14-ю! — закричал лакей, захлопнув дверцы.
Ровно в девять часов карета остановилась у одного из деревянных домов в 14-й линии. Семейство Матвея Егорыча, под предводительством его, вошло в узкую и коротенькую переднюю, освещенную двумя сальными свечами, в которой была нестерпимая духота от множества находившихся там лакеев. Шубы и салопы грудами лежали на прилавке. Музыка гремела. Бал уже был в полном разгаре…
