— Урод он всё же. Мила, тип сей, под одной крышей пребывая, месяцами даже здравия пожелать не мог, — припечатал я. — И хоть причину его гнусности понимаю, но принимать его — уволь.
— А что за причина? — с интересом спросила моя овечка, ввергнув меня в пучины размышлений.
Впрочем, подумав, я решил что скрывать-то мне толком и нечего, а ежели у нас с Милой всё сложится на долгие годы, так и не лишним будет, по многим параметрам.
— Ну слушай, — выдал я. — Отец мой с матушкой были в друг друга влюблены до безумия, тому и рассказы родичей в свидетелях. И, видно, одним чадом мыслили ограничится: после Энаса дюжину лет детей не имели, в себе и чаде едином отраду находя. Но, по всем у судя, хотя и руку на отсечение, разве что Энаса, не дам, — подруга на немудрящую шутку хмыкнула, поёрзала, но слушала внимательно. — Так вот, по всему судя, в одиннадцать лет, медики поставили Энасу диагноз. Либо бесплодие, либо мутация неустранимая, не знаю и знать не хочу. И матушка забеременела мной, потому как любовь любовью, а род родом, да и отец Глава, — продолжил я. — А потом и померла родами, Эфихоса родив. Там история тёмная, подозреваю, с богами ушедшими связанная, не допускала она лекарей до себя и дома рожала, от чего не ведаю, — уточнил я. — А отец с её кончины… вот бес знает, не видел его ни с женщиной, ни с мужем. Но любовь свою на Эфихоса обратил, как память о любимой. А на меня, не сказать, что внимания не обращал, в этом случае солгу если упрекну его в том. Но на Эфихоса времени тратил поболее, что мне. признаться, было в детстве зело обидно. Ну да не суть, вопрос в том, что Энас, из чада любимого, единственного, стал в один момент и сиротой, с любовью отцовой на меньшого братца направленной, да ещё и пустоцветом. Что по здравому размышлению и не страшно, однако отроку в возрасте юном, да и любовью избалованному, могло мира кончиной показаться. Сломало это его ещё тогда, так мыслю. И стал он за отцом повторять, да и быть в том рьянее намного. В дело семейное ударился, днюя и ночуя там. Эфихоса до поры баловал подарками, ну а на меня отец внимания мало обращал, так а Энас вообще за человека не держал. Так, по большому счёту, и осталось — колобок смешной. А у него, — пожмякал я подругу, — что-то, что самому Энасу глянулось. Отнять надо, — хмыкнул я.
— Злишься на отца, Ормоша? — спросила меня подруга, внимательно это выславшая.
— Нет, глупо злится. Да и не дурной он человек, — отмахнулся я. — Но это урок нам, да и к чему поведал я всё сие: чад надо воспитывать уметь. Понимать что делаешь, а не «любви хватит». Собственно, я тебе о том говорил, — напомнил я, на что Мила покивала. — А вот нам и картина жизненная. По совести, лучше б её и не видеть, но и глаза закрывать не след. Урок надо извлечь.
— Правда твоя, Ормоша, — кивнула Мила. — Но грустно это как-то.
— Грустно, что я родственной слепотой пораженный, сразу сие не понял, — признался я. — Ещё когда ты знакомилась с семьёй, бросал Энас на тебя взоры похотливые и хозяйские. А я всё списывал на мнительность свою, да думал что «мысль не есть деяние». За что, так же, овечка моя, прошу прощения твоего.
— Почему овечка? — надулась Мила.
— Потому что руно, — логично ответил я, поглаживая названное.
— Не обзывайся, — выдала она, задрав нос. — Ну если только наедине, мой могучий вепрь, — выдала она, полюбовалась моей кислой миной, да и рассмеялась искренне и заливисто.
— К гостям пошли, — буркнуло мое овепренное величие, вызвав ещё один приступ смеха.
Вот отомщу как-нибудь при случае, мысленно посулил я своей овечке кару неминучую. Не страшную, но непременно коварную, да.
А в доме ко мне передвинулся насупленный Володимир. Мила хотела «не мешать беседе», но я е удержал: хозяйка дома, подруга моя и вообще.
— Ты с чего, Ормонд, брату своему от дома отказал? — вопросил Володимир, на Милу мимоходом зыркнув.
— А вам он не поведал? — широко улыбнулся я. — Ну так я поведаю. Нет места в доме моём, тому, кто в праздник новоселья хозяйку дома мало, что не силой к утехам любовным склоняет. Супротив воли её. Да и братом я такового более не назову, уж не взыщите отец.
Почерневший ликом Володимир с минуту думал, зыркал на нас, в итоге аж плечами поник.
— Прощения у вас прошу, Милорада Понежевна, за отпрыска непутёвого, оскорбление вам нанесшего, — выдал он.
— Не за что вам, Володимир Всеволодович, извиняться, — поклонилась Мила. — Всяко бывает. вины вашей в том нет.
— И всё же прошу, — насупился Володимир. — Ормонд, — начал он, явно не зная как продолжить.
— Посольство у меня завтра, — правильно понял я недоговоренное. — С него вернусь — тотчас в отчий дом.
— Хорошо, — кивнул отец. — Поедем мы, хозяева, — выдал он с фирменным «тернистым» выражением морды, демонстрируя, что отнюдь не сломлен. — Надоели вы, мочи нет, — припечатал он.
— Вы погодите, отец, уж потерпите пару минут наше назойливое общество, — оскалился я, бегом направляясь к гардеробу. — Верните, не в службу, этому, — протянул я холщовый мешок, на что Володимир кивнул.
