Ну и становится этот Эурих бездомным, нищим. Да ещё и рабом кафедры, поскольку ущерб нанес он неимоверный, а по всем законам и Полиса, и логики, сей ущерб он обязан возместить. Но из лечильни на второй день уходит на собственных ножках. Кафедра за него особо не волновалась, но через неделю был запрос от полицаев, а пристальное расследования открыло такую картину: итак, сей тип на ножки поднялся, да и просто из лечильни ушёл. С кем и о чем говорил и встречался — неведомо, но несколько часов спустя оказался он в инсулах рабов Полиса. Причём именно чёрных. И стал он, значится, завывать и проповеди нести, насчёт «плохого рабства» и прочего. Местные чёрные проповедям повнимали, но, как понятно, идеей смены «гражданского состояния» не воспылали, благо были естественно апатичны для своей расы, а не идиоты. Но разошедшийся проповедник не унимался. Начав поминать некоего бога.
На сие поминание слушатели заинтересовались, попробовали несколько ритуалов, закономерно результата не получили и выписали проповеднику некоторых люлей, в малой дозе, да и политикам сообщили. Поскольку преступлений сей тип не творил, а люлей огрёб по делам своим, как взрослый и ответственный разумный, полицаи его просто из инсул рабских вывели, да пинка направляющего выдали.
Далее начинается вторая часть анекдота: сей тип возжелал провести «парад в защиту прав сексуальных меньшинств». Удержавшись от челодлани, я артистично вопросил, а, мол, это как? На что хмыкающий Морсгент просветил, что это, очевидно, если не муж с женщиной, а иным другим способом. Почему это «меньшинства», и на кой нужен «парад», рассказчик сам не понимал. Но тип бегал, к народу приставал, да и доприставался до того, что некий гражданин воспринял сии приставания как завуалированное приглашение совокупиться. Гражданин против не был и в настроении игривом пригласил «парадника» к себе домой, дабы обсудить и углубить детали. На что парадник и согласился.
Далее, по сведеньям полиции, выходит такая картина: гражданин, искренне уверенный, что происходящее — игра эротического содержания, приведённого во все отверстия оприходовал. Кроме удержания дёргающегося — «нежно и ласково», по протоколу. Оприходованный дом покинул, да и направился к полицаям, на «надругательство силой» кляузу учинять. Полицаи выслушали, горожанина опросили, да и послали надруганного в дали дальние: сам в чужой дом пришёл, о соитии мужеском долгие беседы вёл, какого беса на достойного гражданина клевещешь?
Но Эурих вдаль не посылался, начал скандалить, ну и достал полицаев до того, что они его скрутили и учинили разбирательство. И выяснили, что уже пару дней как сей Эурих раб кафедры Академии. Причем кафедре ещё за поклёп и беспокойств пришлось платить полицаям и «надругивателю».
Наш рассказчик подобному раскладу не порадовался: и так подчинённый-головотяп нанес убытки немалые, так ещё и продолжает на этом пути успехи немалые иметь. Скандалящего Эуриха скрутили, на кафедру доставили, да и выяснили ряд презанимательных фактов.
— Вы знаете, господин Терн, у сего мужа вскрылось расстройство психики, столь обширное и оригинальное, что иначе как следствием его эксперимента я это и не назову: возможно, с искажениями потоков времени связанное, гений знает, — откомментировал Морсгент. — Как в романах про путешествия эфирные описывал он иной Мир. Столь подробно и детально, что можно было бы принять слова его безумные за истину. Даже язык свой птичий, причём, не поверите, не один, придумал, — покачал головой академик.
— А отчего ж придуманный? — закономерно полюбопытствовал я. — Эфир неизведан, мало ли.
Не то, что я в «небезумии» впопуданца (в прямом смысле, злоехидно отметила моя гибридная личность) собеседника уверить хотел, отнюдь. Но резоны, состояние, отношения и прочие моменты были мне интересны, по понятной причине.
