И оказался перед дилеммой, в смысле, а делать-то мне что? Ну, положим, позанимался с часок санскритом, а более и не выйдет, у Лукамира Поганыча и без меня учеников тьма. И у Афродиты чуть не очередь страждущих.
В библиотеке полистал всякое и направился на обед. И на обеде довольно ностальгически разглядывал коллег: всё же, невзирая ни на что, настроение было несколько чемоданным. А ближе к вечеру объявилось его злонравие, на морду мою, к нему всунутую полюбовалось, очи закатило, да и запустило.
— Раз уж вы, Ормонд Володимирович, не хворый, выскажу я вам всё, что думаю. Надоели вы мне, хуже горькой редьки, — признался Леший. — Назвать вас дурным служащим не могу, но в подчиненных видеть не желаю. Терапефтическое воздействие вы своё на меня оказали с преизбытком, психолог грозит, что как бы от него лечиться мне не надо было. В общем, вы в Академию хотели, вот туда вас и сплавлю.
— Ну, положим, Добромир Аполлонович, я тоже не в восторге, — не стал уточнять я от чего, но Леший явно понял. — Мне преемника наставлять?
— К лешему, Младен Чёботович справиться, — отрезал Леший. — Да, учтите, в Управе вы значиться будете. У Даросила Карловича на персону вашу, — явно проглотил он фразу «несимпатичную», — планы имеются. Без сохранения денежного довольствия, — уточнил он, в общем-то, понятную вещь. — Я против, да и вы вправе отказаться.
— От чего? — резонно уточнил я. — Сегодня с Даросилом Карловичем беседовал, не говорил он о планах своих.
— Значит скажет, когда посчитает нужным. Всё, Ормонд Володимирович, ступайте. К завтрему документы подготовлены будут, подъезжайте с утра, в Академию направимся, — на что я приподнял бровь. — Я вам слово давал, вот и отправимся. Да и год у слушателей начался, бес вас без меня примут.
На этом я в некотором… странном состоянии Лешего покинул. Нет, в принципе я его понимал — от такого сотрудника радости немного. Но вот просто — иди в Академию?
Впрочем, собрал я расплывающиеся мысли в кучку, моя цель достигнута. Что Лешие всякие это некоторым негативом приправили, а не одами восхищёнными моим всем… Ну, услышав подобное от Лешего, я бы непременно психиатра вызвал — либо себе, из-за галлюцинаций невозможных, либо ему, из-за явной хвори душевной и мозгов размягчения.
В общем, если рассматривать службу как плату за учебу и гражданство, прикинул я, так выходит, что я честно оплатил. А что не два года, так только к лучшему сие. А то у Даросила Карлыча выбора не останется, кроме как за мои подвиги героичные, меня на своё место умещать, похмыкал я.
Обежал я знакомых, пожелал всякого разного, с Артемидой тепло попрощался, звал в гости. Бес знает, придёт или нет, но ежели да — рад буду.
И вышел из Управы в несколько более приподнятом настроении, нежели после Лешего посыла. Как-то задел сей посыл меня, что, ежели подумать, глупо. Тут скорее признание заслуг немалых и тернистости выдающейся замечательного меня, отметил я.
Посидел, подумал, да и направился домой. Где, вдобавок, выяснилось, что гостья съехала. Причем, выяснил я это пост фактум. Варвара святючая, непонятная, поставил я окончательный вердикт, да и махнул лапой. Правда, беседа у нас с Милой вышла долгая, никак не на тему всяких посторонних девиц.
А на тему «как нам дальше жить». Пара медалей наше благосостояние если выводили не на уровень «секретаря товарища главы», то близко к тому. Ну и стипендия, если справлюсь. В общем, в финансовом плане у нас выходило ежели не благолепие, то близко к тому.
И времени у меня более появится. Уж по вечерам точно, что не могло не радовать. Но было у меня некоторое неудовлетворение от того, что я в Академию иду, а овечка моя, столь многое со мной прошедшая — нет. Но ежели я себя достойно проявлю, так и в помощницы она мне вполне может быть определена, так что тут вопрос времени и торопливости неуместной.
С утра явился я в Управу, разобрался с документами, получил расчёт и, как и говорил Леший, «освобождение от обязанностей при статусе служащего в штате Управы». Засунул морду к Лешему, он вскинулся и повлёк меня, ну а я, ведомый некоторой ностальгией, стал вопросы задавать.
— Добродум Аполлонович, вопрос к вам имею. Вы столь бодро от меня избавляться принялись, что мне даже интересно стало, — не стал я разводить словесные кружева. — Столь достал я вас?
