Нет, понятно что я-то ни беса не решаю, но вопрос этичности, оптимального решения и разумности меня волнует. А выходит так, что на нашем посольстве лежит миссия такой важности, что в кусты я не сдам, даже если возможность будет. Может, хоть чем пригожусь, потому как решается вопрос, быть ли жертвам миллионным.
И тут я сам себе пулю в башку пущу ранее, чем откажусь в такой ситуации помочь, хоть чем смогу. Нет, ну если бы только бритты, я бы ещё посомневался. А поскольку не только они, то и сомнениям места нет.
А вот если подумать, мог леший злонравный мне шанс «из окна выйти» таким макаром подстроить? Мог, злокозненен и злонравен поскольку. А реакцию просчитать? А ведь также мог Добродум Аполлонович, он такой.
Из чего следует, что думать на эту тему мне стоит, соизмеряясь лишь со своими, внутренними резонами, на начальство злонравное, с его «мог-не мог» поплевывая. Мысленно, но с наслаждением.
В общем, оставшийся день я, не без помощи техник самоуспокоительных, провел в учебниках и практиках эфирных. На предложение Лешего «познакомиться с Антверпеном» фыркнул столь ядовито, что была надежда его в этом искусстве переплюнуть.
На следующий же день встреча «по дипломатии» ограничилась получасом: как я понял, даны упёрлись рогом, и в данном случае их дипломатия заключалась в «мы поступим как желаем, а вы — как сами хотите». Соответственно, пару часов Леший с Аскульдром пили эль, на чём наше посольство и закончилось. Направились мы в воздушный порт Амстердама, где тот же самый самолёт нас дожидался, а дождавшись, направился в Вильно.
В родном же полисе я немного порефлексировал, да и забил, просто занявшись своими делами, то есть гимнастикой, а после в баню сходил, в настоящей тоге римской и сандалетах оттуда же. Хвастать не хвастал, но в своих глазах подоминировал над всякими прочими лапотниками, что подняло настроение.
И вот, захожу, значит, благостный и распаренный, в квартирку свою, как начинает трезвонить фони. И кому неймётся, хотел ругнуться я, взглянул на часы с вполне приличными восемью часами пополудни, да и пошёл со вздохом отвечать звонильщику. А на мой вальяжный «у фони́» на меня обрушилась натуральная Ниагара слов. Не в смысле обилия, а частоты, притом, на удивление, членораздельно.
— Счастье какое, что я смогла до вас дозвониться, Ормонд Володимирович! — затарахтел смутно знакомый и явно очень взволнованный женский голос. — У меня случилось… не могу по фони, но беда, мне срочно с вами надо поговорить, вы сможете?
— А это, собственно, хто? — без задней мысли полюбопытствовал я, потому как голос, пусть чем-то припоминаемый, никаких особых ассоциаций не будил, да и тяжеловато думалось после бани.
— Милорада же я! — чуть не зарыдала собеседница.
— Ах, Милорада, простите великодушно, фони голос искажает, не признал, — честно соврал я. — Так что у вас стряслось?
— Не могу по фони, вы сможете встретиться? — оттараторила девица.
— Смогу, — мысленно вздохнул я, но не посылать же её. — Если столь срочно, то вы где? Я мог бы подъехать, или давайте в трактире встретимся каком.
— Каком? — тут же последовал вопрос.
— А в «Фаршированном Фазане», неподалёку от Акрополя, — обозначил я ближайшую к себе едальню: ей надо, пусть и подъезжает, коль возможность есть.
— Буду скоро, сколь смогу. Спасибо вам! — и трубку бросила.
Вот ведь незадача, думал я, одеваясь. И на кой бес я этой овечке столь вознадобился, что вот прям сейчас и надо? Как-то и думать о ней забыл, впрочем, не посылать же её было по фони? Мы, Терны, это предпочитаем в лицо делать, злоехидно отметил я, выкатывая диплицикл.
Пост скрипнул, навеянный написанием и рядом иных моментов:
Подъехав к Фазану, я арендовал «приватную кабинку», заказал туда лёгкий перекусить, сам же расположился с рюмкой кваса у окна с видом на подъезд к кабаку. И, если честно, с некоторым раздражением думал об овечке. Ну вот реально, не могла подобрать более «подходящего» времени. С другой стороны, какое-никакое разнообразие, а то предстоящий дипломатический визит меня, признаться, несколько тяготил. Заниматься-то я занимался штудиями своими, но мысли сбивались на поездку. Да и всё же растрясённый на хоть какие-то разъяснения по поводу «экзотичных бредней» леший (признаться, нудел я в самолёте просто из тернистости, и так по роже было видно, что ничего не скажет), выдал такое «объяснение»:
— Вы верите в сказки, Ормонд Володимирович? — на что я пожал плечами скорее отрицательно, нежели как иначе. — Вот и я не верю. А что есть на деле — увидим сами. Считайте, что гипнотизёр у бриттов завёлся силы невиданной, я иного объяснения не нахожу, — отрезал злонравный Добродум и более на вопросы не отвечал.
