А если мои «снисходительные взоры с кучи мудрости» откинуть, то и глупости она вопиющей не проявляла. Правда, тугодумна: её «подумаю» просто раздражает. Ну или фантазёрка, тоже может быть, да и не сказать, что осуждения достойно, хотя временами окружающим и неудобно может быть.
Притом девица она внешне весьма желанная, в беседе, невзирая на все непонятки, мне скорее приятная. То есть, голову я не теряю, но тому, чтоб дома меня такая овечка встречала, я буду только рад. Ну а что притираться, общаться, да и обучаться друг у друга придется (а не мне мудрильно наставлять в одну рожу), так это в отношениях нормально.
И да, Володимира с его «ребёнком для рода», ежели с моей овечкой сложиться, шлю в далёко. Сам пусть трудится, деспот семейный, а овечке моей рановато будет, да и узнать друг друга лучше надо. Так что нечего, мысленно отрезал я. Погонял в голове фразу «моя овечка», нашёл её вполне приятственной, да и окончательно решил, что ежели отфонит через седмицу, то буду с ней общаться, отношения налаживать и планировать, что и как.
Ну а ежели не отфонит, то всё: просто знакомые, если увидимся, а весёлый квартал девками не оскудел. Да и девица она не единственная в Полисе, просто я и не искал толком, заключил окончательно я.
И предался я далее заточению моему в темнице. Учебники почитывал, гимнастикой не пренебрегал, как и баранками и прочими атрибутами жуткого узилища. И вот в одно прекрасное утро дверь в темницу распохнулась, явив начальство злонравное моё.
Сам я в момент этот штудиям гимнастическим предавался, да и напевал под нос песенку, Мира Олегова, про откормленность в темнице сырой, молодости своей и природе орнитологической. Ну и явление всяческих добродумов, с интересом на меня уставившихся, серию упражнений и пению моему благозвучному никак мешать не должны были.
Хотя рад был я, если уж совсем честно, что живо это чудище злонравное. Как минимум потому, что бес мне кто, кроме этого лешего, протекцию обещанную в Академию учинит, придавил я свои нездоровые шевеления.
— Изрядно вас откормили, Ормонд Володимирович, в сей темнице сырой, — по окончании моих упражнений злонравно выдал леший. — Впрочем, песня ваша, надо признать, душещипательна и слуху приятна, — признал мои таланты Добродум. — И да, здравия вам, со свиданием.
— И вам здравия, Добродум Аполлонович, — ответствовал облачающийся я. — Поздравления мои вам, с окончанием успешным посольства и возвращением домой, — учтиво продолжила моя вежливость. — Узника навестить изволили?
— Изволил, — ответствовал Добродум. — Нечего вам в темнице сырой окормляться, дел тьма.
— А отпуск? — праведно возмутился я.
— Вот же тёрн вы, Ормонд Володимирович, — посетовало начальство. — Будет вам отпуск, пусть недолгий. Дел и вправду тьма, — аж помрачнел слегка Леший. — И да, с протоколом доклада вашего я ознакомился, копия с него снята, подписи вашей ждёт. Действия ваши одобряю, как и глава Управы, а вот прежде подписи и отпуска ждёт вас дело иное, — злодейски оскалился он.
— И какое же? — закономерно поинтересовался я.
— Допрос под препаратами медицинскими, — зловредно оповестил леший, а на морду мою перекошенную ответствовал. — Сие и вправду нужно, Ормонд Володимирович. Однако поклясться могу, что тайн ваших личных, каковы бы они ни были, допрос касательства иметь не будет. Да и присутствовать на нем, окромя меня, будет лишь Артемида Псиносфеновна.
— А вопросы согласовать перед допросом можно? — прищурился я начальство. — Ну раз уж «лишь службы касаемые», да и прочее, — уточнил я.
— Можно, леший с вами, — махнул на меня клешнёй злонравный Добродум.
— И не говорите, Добродум Аполлонович, — покивал я.
И повлекло меня начальство злобное в логовище своё из казематов. Усадило в логовище, призвало Артемиду Псиносфеновну, с которой я с искренней приязнью раскланялся, да препараты злонравные к себе служителем злодейским призвало. После чего Добродум и вправду изволил со мной согласование учинить, на что я, признаться, не рассчитывал, а тернился в дань природе своей. Наконец, вопросы составлены были, Леший в плоть мою беззащитную иголкой болючей зелье злодейское из собственных клешней вогнал.
— Ормонд Володимирович, — изрекла Артемида, за спину кресла заходя и пальцы прохладные мне на виски кладя. — Расслабьтесь и лекарству не противьтесь. Вам не враги тут, ежели вы Полису не предатель, а друзья. Худого же с вами не стрясётся, — напевно продолжила она.
Какая женщина, промелькнула мысль. Милая, добрая, да и в постели чудеса вытворяет. И любит меня. И я её люблю. И начальник у меня добрый и симпатичный, неясно, с чего я на него злопыхал-то, дураком, видно, был, припечатал я своё злосердечие. А так, заботится, любит, вон как мне в очи вглядывается, с заботой!
— Со мной всё в порядке, Добродум Аполлонович, — заверил я начальника моего заботливого, широко улыбаясь. — А вы знаете…
