Собаки пришли в этот дом, когда он обезлюдел. Собрались со всех концов земли, вернулись туда, где первопес выговорил первые слова, прочел первую строчку. В усадьбу Вебстеров, где однажды родилась мечта о двойственной цивилизации, о том, как человек и собака, рука об лапу, пойдут в будущее.
— Мы делали все, что могли, — проговорил Эбенезер так, словно обращался к кому-то. — И продолжаем делать все, что можем.
С другой стороны холма донесся звон бубенчиков, сопровождаемый исступленным лаем. Щенки гнали коров в усадьбу на вечернюю дойку.
Здесь повсюду лежала серая вековая пыль. И не снаружи пробралась она в подземелье, а в нем создалась — за тысячу лет какая-то часть сооружения истаяла, обратилась в прах.
Джон Вебстер чуял едкий запах этой пыли, пробивающийся сквозь запах сырости, и слышал тишину — она словно мелодия звенела в голове.
Над пультом с тумблером, диском и полудюжиной шкал светилась одинокая люминесцентная лампочка. Страшась потревожить сонное безмолвие, Вебстер осторожно приблизился; казалось, ему на плечи давит тяжкий груз столетий. Рука потянулась к пульту робко, как будто Джон сомневался, что перед ним не иллюзия, и для полной уверенности требовалось прикосновение пальца к тумблеру.
Да, это не иллюзия. Тумблер, диск, шкалы, лампочка над ними — все настоящее. Зато больше ничего нет в этом тесном склепе. Вообще ничего, лишь голые стены.
Все так, как показано на древнем плане.
Джон Вебстер покачал головой в задумчивости: «А чего еще можно было ожидать? План сказал правду. План помнит. Забыли только мы. Забыли, а может, не знали, а может, нам было все равно. Наиболее вероятно третье — нас это никогда не интересовало. Впрочем, возможно, о существовании этого пульта было известно очень немногим. Потому что другим не полагалось знать. Секретность. Она соблюдалась неукоснительно, даром что пульт не пригодился. Считалось, что может наступить день…»
Джон смотрел на пульт и колебался. Вновь медленно протянул руку, затем отдернул. «Не стоит, — сказал он себе, — не стоит. Ведь план не дал никакой подсказки насчет предназначения этого подземелья, насчет техники, которая заработает от прикосновения пальца к тумблеру».
«Оборона», — сказал план.
И только.
Оборона!
Тысячу лет назад решено было ее создать. В ней уже тогда не было никакой необходимости, но она должна была существовать. Защита на крайний случай, на случай неизвестно чего. Да, человеческое братство даже в ту пору было зыбким — одно неосторожное слово, одно необдуманное действие могло его погубить. Спустя десять мирных веков все еще жила память о войне. О ней никогда не забывал Всемирный комитет. Война — это то, к чему надо быть постоянно готовым, то, чего категорически нельзя допустить.
Вебстер застыл в неподвижности, обратившись в слух, — в этом подземелье бился пульс самой истории. Истории, которая прошла весь свой путь и уперлась в тупик. Стремительный кипучий поток разлился по низине и превратился в стоячее болото, где не бурлят водовороты желаний и стремлений, а снуло коротает свой век горстка последних людей.
Вебстер протянул руку, приложил ладонь к стене, ощутил скользкий холод камня, шершавый ток стронутой пыли. Фундамент империи, подумал он. Ее подвальный этаж. Закладной камень могучего здания, что гордо вознеслось высоко над землей. Когда-то в этой громадине гудела деловая жизнь всей Солнечной системы.
Да, это была империя, но зиждилась она не на завоеваниях, а на упорядоченных людских отношениях, на уважении, на чуткости и взаимопонимании.
Человеческому правительству здесь жилось и работалось спокойно, потому что оно верило в надежность и мощь своей обороны. И оборона действительно была надежной и мощной — да разве могло быть иначе? В те времена люди трудились на совесть, учитывали абсолютно все. Они прошли очень суровую школу и прекрасно знали, что нужно делать.
Вебстер медленно развернулся и взглянул на тропинку, протоптанную им в пыли. Беззвучно ступая в собственные следы, он вышел, затворил за собой тяжелую дверь и повернул штурвал замка, предоставив подземелью и дальше бережно хранить свою тайну.
Поднимаясь по подземным лестницам, он думал: «Теперь можно писать книгу. Почти все материалы собраны, у меня готов четкий план. Это будет блестящий исторический трактат, все объясняющий… и даже интересный — если кому-то доведется его прочесть».
Но он был уверен, что книга останется непрочитанной. Ни у кого не найдется времени или желания.
Вебстер долго стоял на широкой мраморной лестнице перед своим домом, глядел на улицу. Красивая улица, сказал он себе. Самая очаровательная в Женеве. С деревьями на обочинах, с ухоженными клумбами, с пешеходными дорожками, выскобленными и надраенными до блеска неутомимыми роботами.
И на этой улице ни единой души. Впрочем, ничего странного — роботы заканчивают уборку рано, а людей в городе живет немного.
С макушки высокого дерева разлилась трель. Песня радости и счастья, песня о солнце и цветах щедро лилась из пернатого горлышка.
