– Зачем же он тебе сказал об этом?
– Отчасти из садизма. И потом, он хочет располагать своим временем, уик-эндами особенно. Но ты видишь: стоило мне проявить настойчивость, и он явился.
– В таком случае поставь вопрос ребром.
Может, это выход. Доминика получит удовлетворение от мысли, что отношения разрывает она. А позднее, когда она узнает правду, самое тяжелое уже будет позади.
Гостиная гудит от смеха, раската голосов, они пьют вино, виски, мартини. Жан-Шарль протягивает Лоранс стакан ананасового сока.
– Ничего дурного не случилось?
– Нет. Но и ничего хорошего. Посмотри на них.
Жестом собственницы Доминика положила ладонь на руку Жильбера.
– Подумать только, что ты не был здесь три недели. Ты слишком много работаешь. Надо уметь отдыхать.
– Я умею, – говорит он равнодушно.
– Нет, не умеешь. По-настоящему растормаживает только деревня.
Она улыбается ему с шаловливым кокетством, это ново и вовсе ей не идет. Она говорит очень громко.
– Или путешествия, – добавляет Доминика. И, не отпуская руки Жильбера, сообщает Тириону: – Мы собираемся провести Рождество в Ливане.
– Великолепная мысль. Говорят, там потрясающе.
– Да. По-моему, забавно будет встретить Рождество в жарких краях. С Рождеством всегда ассоциируется снег…
Жильбер ничего не отвечает. Доминика натянута как струна и может сорваться от одного слова. Он, должно быть, чувствует это.
– Нашему другу Люзаршу пришла в голову очаровательная идея, – говорит госпожа Тирион, блондинка с певучим голосом. – Сочельник-сюрприз. Он сажает двадцать пять приглашенных в самолет – и мы не знаем, где приземлимся: в Лондоне, в Риме, в Амстердаме или еще где-нибудь. Естественно, он заказал столики в самом красивом ресторане города.
– Забавно, – говорит Доминика.
– Обычно люди не слишком изобретательны, когда дело касается развлечений, – говорит Жильбер.
Еще одно слово, утратившее смысл для Лоранс. Иногда в кино ей интересно, смешно. Но развлечения… А Жильбер развлекается? Сесть в самолет, не зная, куда он летит, развлечение ли это? Может, подозрения, возникшие у нее на днях, обоснованы?
Она присаживается к Жан-Шарлю и Дюфренам, устроившимся возле камина.
– Жаль, что в современных зданиях камин – недоступная роскошь, – говорит Жан-Шарль.
Он глядит в огонь, отблески которого пляшут на его лице. Он снял замшевую куртку, расстегнул ворот спортивной рубашки; он кажется моложе, менее скованным, чем обычно. (Впрочем, и Дюфрен в своем велюровом костюме – тоже, или тут дело только в одежде?)
– Я забыл рассказать тебе анекдот, от которого придет в восторг твой отец, – говорит Жан-Шарль. – Голдуотеру[17] до того нравится, как горят дрова, что летом он охлаждает свой дом кондиционером и разжигает большой огонь.
Лоранс смеется:
– Да, папе это понравится…
На журнальном столике около нее – «Реалите», «Экспресс», «Кандид», «Вотр жарден», несколько книг: Гонкуровская премия, премия Ренодо. По дивану разбросаны пластинки, хотя Доминика никогда не слушает музыку. Лоранс вновь оборачивается к ней – улыбающаяся, довольная, она разглагольствует, оживленно жестикулируя:
– Ну нет! Я уж предпочитаю пообедать у «Максима». Тут, по крайней мере, можешь быть уверен, что повар не плевал в тарелку и что твои колени не коснутся господина, сидящего за соседним столиком. Я знаю, у снобов сейчас в моде маленькие бистро, но они не дешевле, воняют пригорелым салом и там все время об кого-нибудь трешься.
– А вы бывали у «Гертруды»?
– Да, бывала. За те же деньги лучше пойти в «Серебряную башню».
Вид у нее непринужденный. Почему приехал Жильбер? Лоранс слышит смех Жан-Шарля, смех Дюфрена.
– Нет, серьезно, вы отдаете себе отчет, что останется нам, бедным архитекторам, при всех этих предпринимателях, инициаторах, администраторах, инженерах? – говорит Жан-Шарль.
– Ох уж эти мне инициаторы! – вздыхает Дюфрен.
Жан-Шарль ворошит дрова, глаза его блестят. Не приходилось ли ему в детстве видеть, как горят дрова? Во всяком случае, от его лица исходит аромат детства, и Лоранс ощущает, как что-то в ней тает; нежность – если бы обрести ее вновь, навсегда… Голос Доминики пробуждает ее.
– Я тоже думала, что не будет ничего интересного; и поначалу все шло из рук вон плохо; никакого порядка, мы целый час топтались перед входом; и тем не менее пойти стоило; там были все парижские знаменитости. Поили вполне сносным шампанским. И я должна сказать, что госпожа де Голль оказалась гораздо презентабельней, чем я предполагала, не скажешь, что величественна, нет, с Линетт Вердле ее, конечно, не сравнить, но держится с достоинством.
– Мне говорили, что право на кормежку получили только финансы и политика, а искусство и литература должны были удовольствоваться выпивкой, это правда? – небрежным голосом спрашивает Жильбер.
– Мы туда не есть пришли, – говорит Доминика, принужденно смеясь.
Ну и сволочь этот Жильбер, задал вопрос специально, чтоб досадить маме! Дюфрен поворачивается к нему:
– Правда, что электронные машины будут использованы для создания абстрактных полотен?
– Возможно. Не думаю только, что это будет рентабельно, – говорит Жильбер, округляя рот в улыбке.
