– Ваша враждебность меня огорчает, – говорит Жильбер с расстроенным видом. – Никто не властен над своим сердцем. Я разлюбил Доминику, я люблю Патрицию: в чем мое преступление?
Глагол «любить» в его устах становится чем-то непристойным. Лоранс поднимается.
– На этой неделе я поговорю с ней, – говорит Жильбер. – Я вас настоятельно прошу повидать ее тотчас после нашего объяснения.
Лоранс глядит на него с ненавистью:
– Чтоб помешать ей покончить с собой, оставив записку, где будет сказано о причинах? Это произвело бы дурное впечатление – кровь на белом платье Патриции…
Она отходит. Лангусты скрежещут у нее в ушах – гадостный лязг нечеловеческого страдания. Она берет со стола шампанское, наливает бокал.
Они наполняют тарелки, продолжая начатый разговор.
– Девочка не лишена дарования, – говорит госпожа Тирион, – но нужно было научить ее одеваться, она способна носить блузку в горошек с полосатой юбкой.
– Заметьте, иногда это совсем не так плохо, – говорит Жизель Дюфрен.
– Гениальный портной может себе позволить все, – говорит Доминика.
Она подходит к Лоранс:
– О чем с тобой говорил Жильбер?
– А, он хотел порекомендовать мне племянницу своих друзей, которую интересует рекламное дело.
– Это правда?
– Не воображаешь ли ты, что Жильбер может говорить со мной о ваших отношениях?
– С него станется. Ты ничего не ешь…
Аппетит у Лоранс отбило начисто. Она бросается в кресло и берет журнал. Она чувствует, что не способна поддерживать беседу. Он поговорит с Доминикой на этой неделе. Кто может помочь мне успокоить ее? За этот месяц Лоранс поняла, как одинока мать. Куча знакомых – ни одной подруги. Никого, кто способен ее выслушать или попросту отвлечь. Несешь в одиночку эту хрупкую конструкцию, собственную жизнь, а угрозам числа нет. Неужели у всех так? У меня все же есть папа. И Жан-Шарль никогда не причинит мне горя. Она поднимает на него глаза. Он говорит, смеется, смеются вокруг него, он умеет нравиться, когда захочет. И снова волна нежности поднимается в сердце Лоранс. В конце концов, это естественно, что он нервничал в последние дни. Он знает, скольким обязан Верню; и все же он не может пожертвовать ради него карьерой. Из-за этого конфликта ему было не по себе. Он любит успех, Лоранс это понимает. Если не вкладывать себя в работу, от скуки сдохнешь.
– Моя дорогая Доминика, мне придется вас покинуть, – церемонно говорит Жильбер.
– Уже?
– Я специально приехал пораньше, потому что не могу остаться допоздна, – говорит Жильбер.
Он быстро прощается со всеми. Доминика выходит с ним из дому. Жан-Шарль делает знак Лоранс:
– Иди сюда. Тирион рассказывает увлекательнейшие истории из своей практики.
Они все сидят, кроме Тириона, который расхаживает, потрясая рукавами воображаемой мантии.
– Какого я мнения о дамочках в моем ремесле, моя милая? – говорит он Жизель. – Да самого наилучшего; многие из них прелестны, многие не лишены таланта (как правило, это не совпадает). Но одно бесспорно: ни одна из них не способна успешно выступить в суде присяжных. Пороху не хватит, авторитета и – сейчас я вас удивлю – чувства сцены, без которого не обойтись.
– На наших глазах женщины овладевали профессиями, которые всегда казались недоступными для них, – говорит Жан-Шарль.
– С самой ушлой, самой красноречивой из них, клянусь вам, я управлюсь в два счета перед судом присяжных, – говорит Тирион.
– Вас, возможно, ждут сюрпризы, – говорит Жан-Шарль. – Что до меня, то я верю: будущее принадлежит женщинам.
– Возможно, при условии, однако, что они не будут по-обезьяньи копировать мужчин, – говорит Тирион.
– Заниматься мужским делом – не значит копировать мужчин.
– Не понимаю, Жан-Шарль, – говорит Жизель Дюфрен, – это говорите вы, который всегда держит нос по ветру; не станете же вы меня уверять, что вы феминист. Феминизм в наше время – пройденный этап.
Феминизм: последнее время только и говорят об этом. Лоранс тотчас перестает слушать. Феминизм, психоанализ, общий рынок, ударная сила – она не знает, что об этом думать, ничего не думает. У меня аллергия. Она смотрит на мать, которая возвращается в комнату с натянутой улыбкой на губах. Завтра, через два дня, на этой неделе Жильбер ей все скажет. Голос прозвучал, прозвучит в «зоне покоя»: «Мерзавец! Мерзавец!» Перед взором Лоранс цветы, похожие на злых птиц. Когда она приходит в себя, госпожа Тирион разглагольствует:
– Меня тошнит оттого, что все подвергается систематическому поношению. Двадцать пятого января на обеде в пользу голодающих детей нам подали за двадцать тысяч франков чашечку риса и стакан воды, обычное меню маленьких индусов. Разве это не было красиво задумано? Так что же? Смешки в левой печати. А что бы они запели, если б мы ели икру и паштет из гусиных печенок!
– Раскритиковать можно все, – говорит Доминика, – не стоит обращать внимания.
