Вид у нее отсутствующий, она рассеянно отвечает госпоже Тирион, между тем как остальные четверо усаживаются за бридж; Лоранс открывает «Экспресс» – информация, разложенная на тоненькие рубрики, глотается, как чашка молока: без сучка без задоринки, ничто не задевает, не царапает. Ее клонит ко сну, она поспешно встает, когда Тирион отходит от карточного стола, заявляя:
– У меня завтра трудный день. Мы вынуждены уехать.
– Я пойду наверх лягу, – говорит она.
– Здесь, должно быть, чудесно спится, – говорит госпожа Тирион. – И наверное, нет нужды в снотворных. В Париже без них не обойдешься.
– А я покончила со снотворными с тех пор, как купила гармонизатор[18], – говорит Жизель Дюфрен.
– Я пробовал одну из убаюкивающих пластинок, но она меня ничуть не убаюкала, – весело говорит Жан-Шарль.
– Мне рассказывали об удивительном аппарате, – говорит Тирион, – включаешь его в электросеть, он дает световые сигналы, монотонные и завораживающие, они вас усыпляют, а он выключается сам по себе. Непременно закажу такой.
– Сегодня вечером мне ничего не надо, – говорит Лоранс.
Эти комнаты в самом деле прелестны: стены затянуты набивным полотном, деревенские кровати под лоскутными покрывалами, на умывальнике – фаянсовый таз и кувшин. В стене почти незаметная дверь, ведущая в ванную комнату. Лоранс высовывается в окно и вдыхает холодный запах земли. Через минуту Жан-Шарль будет здесь: она хочет думать только о нем, о его профиле в пляшущих отблесках огня. И внезапно он уже в спальне, обнимает ее, нежность обжигающей лавой струится по жилам Лоранс, и, когда губы их сливаются, у нее от желания подкашиваются ноги.
– Ну вот! Бедная девочка! Ты не очень перепугалась?
– Нет, – говорит Лоранс. – Я была так счастлива, что не раздавила велосипедиста.
Она откидывает голову на спинку удобного кожаного кресла. Сейчас она уже не так счастлива, неведомо почему.
– Хочешь чаю?
– Не беспокойся.
– Это займет не больше пяти минут.
Бадминтон, телевизор; когда мы выбрались, уже стемнело; я ехала небыстро. Ощущала присутствие Жан-Шарля рядом со мной, вспоминала нашу ночь, не отрывая при этом взгляда от дороги. Внезапно с тропинки направо от меня в свет фар выскочил рыжий велосипедист. Я резко повернула руль, машина покачнулась и опрокинулась в кювет.
– Ты как?
– В порядке, – сказал Жан-Шарль. – А ты?
– В порядке.
Я выключила двигатель. Дверца отворилась.
– Вы ранены?
– Нет.
Группа велосипедистов – юноши, девушки – окружила машину, лежавшую неподвижно вверх колесами, которые продолжали крутиться; я крикнула рыжему: «Дурак!» – но какое облегчение! Думала, что проехала по его телу. Я бросилась в объятия Жан-Шарля: «Дорогой, нам здорово повезло. Ни царапины!»
Он не улыбался.
– Машина разбита.
– Да, но лучше она, чем ты или я.
Около нас остановились другие машины; один из мальчиков объяснял:
– Этот идиот ехал не глядя, бросился под колеса, а эта милая дама свернула влево.
Рыжий бормотал извинения, остальные благодарили меня.
– Он за вас молиться должен!
На краю мокрой дороги рядом с разломанной машиной я ощутила, что во мне вспенивается радость, как шампанское. Я любила этого кретина-велосипедиста за то, что не убила его, и его товарищей, улыбавшихся мне, и незнакомых людей, которые предлагали довезти нас до Парижа. Внезапно у меня закружилась голова, и я потеряла сознание.
Она очнулась на заднем сиденье «ДС»[19]. Обратный путь Лоранс помнила плохо: шок был все же сильный. Жан-Шарль говорил, что придется покупать новую машину, что за разбитую больше двухсот тысяч франков не выручишь; он был недоволен, понятно; труднее было принять то, что он, казалось, сердился. Не моя же это вина, я скорее горжусь тем, как мягко положила нас в кювет; но, в конце концов, все мужья убеждены, что водят лучше, чем их жены. Да, теперь я припоминаю, как вечером, когда я, перед тем как лечь, сказала: «Никто бы не выкрутился в таком положении, не раздолбав машину», он ответил: «Не думаю, что это было так уж изобретательно: наша страховка компенсирует только ущерб, нанесенный третьему лицу».
– Что ж, по-твоему, лучше было убить этого парня?
– Ты его не убила бы: сломала бы ногу…
– Прекрасно могла убить.
– Ну и поделом. Все свидетели стали бы на твою сторону.
Он так не думал, сказал просто, чтобы мне насолить, поскольку убежден, что я могла отделаться меньшими расходами. А это неправда.
– Вот чай, особая смесь, – говорит отец, ставя поднос на стол, заваленный журналами. – Знаешь, о чем я думаю? Интересно, если бы девочки были в машине, сохранился бы у тебя тот же рефлекс?
– Не знаю, – говорит Лоранс.
Она колеблется. Жан-Шарль – это как бы мое другое «я», думает она. Мы солидарны. Я действовала, точно была одна. Но подвергнуть риску моих девочек, чтобы спасти незнакомца, – нелепость! А Жан-Шарль? Он занимал место смертника в машине. В конце концов, ему есть из-за чего сердиться.
Отец возобновляет разговор:
– Вчера, когда девочки были со мной, я бы скорее смел с лица земли детский приют, чем пошел на малейший риск.
– А уж до чего они были довольны! – говорит Лоранс. – Ты задал им королевский пир.
