Возникал протест против такого чуть ли не надругательства над Юлией.
Но надо было ехать. И он поехал.
Суд продолжался более двух недель. Но он пробыл там четыре дня. Вернулся осунувшимся, непохожим на себя. Словно после тяжелой болезни. Ольгу испугал его вид и настроение.
— Да ничего, пройдет, — старался он ее успокоить. — Понаслушался — как снова в смертном бою побывал. На пытках, под дулами автоматов, на плахе и на виселице словно тебя самого держали… Известно, как они истребляли людей. Но когда своими глазами увидел палачей и услышал, с каким хладнокровием они о своем ремесле рассказывают, — волосы дыбом встали.
Первые дни он больше молчал, был мрачен. Перед глазами вставало одно и то же. Палач пытал схваченных… «Всех неразговорчивых отдавали мне в руки…» — давал показания на суде, будто речь шла о трудной работе, которая у других не выходила. Рассказывал, как пытал: «Брал длинные клещи, зажимал пальцы. Если жертва «не раскалывалась», брал уже не пальцы клещами, а захватывал язык».
В зале раздавались вскрики, когда палач, с откровенностью и безразличием обреченного, раскрывал свои «тайны». Некоторые подсудимые закрывали глаза и зажимали уши ладонями.
Кадотов был невозмутим. Похоже, и не слушал. Его, как и других преступников, спросили, знал ли он о таких пытках? Он сказал, что человека этого видел в комендатуре, а о его деле не знал. У него самого была административная служба.
— Да он знал, — осклабился палач. — И ему демонстрировал, как и всем, кто хотел. А он-то хотел…
Николаю Сергеевичу все время слышался и голос палача и стоны в зале, как гул из камеры. Он это видение отгонял от себя и не мог говорить о суде, пока все не приглохло в сознании.
Мысли вертелись вокруг Кадотова. Он «нес административную службу при новых властях». Вот и вся его вина…
Поведение Кадотова во время войны еще поддавалось объяснению. У него «возродилась надежда». Он хотел стать «фигурой». Готовился, вынашивал планы на будущее. На «мирную жизнь». Верил в победу немцев, фашизма. Знал, что потом им понадобятся «более чистые». Не такие, как палач с клещами. И он хотел быть в числе «чистых»…
Но вот письма Кадотова? Какой смысл был в них? Пришел в ярость, не мог смириться, что «род красного комиссара оказался неистребленным». Так Кадотов и сказал на суде. «И меня надо понимать, — пояснил свою мысль, — у нас тогда шла война двух сторон. Комиссар хотел, чтобы я погиб, а я — чтобы комиссар. По-вашему, логика классовой борьбы. А раз логика, то за что же меня судить?» Он, как и палач с клещами, суда не боялся. Устал уже от вечного страха и подчинился мысли, что обречен. Играл, шел, куда выведет. Это прорвалось, когда Кадотов говорил о Юлии. Говорить о ней во всеуслышание доставляло ему наслаждение.
«Что я мщу и мстил — тоже радость для меня, — признавался злорадно. — В мести — цель моей жизни, и я достиг ее… — Так и сказал, не щадя себя. — А жить я устал… Ваш суд не страшит меня. Надо старику пристанище в жизни находить. Другого для меня нет…»
У Николая Сергеевича не выходили из головы показания Кадотова. Когда Кадотов говорил, то все время глядел на него. И говорил о Юлии только ему, сыну комиссара. Не будь на суде его, Кадотов, возможно, ничего бы о Юлии и не сказал. И писем бы не написал, если бы не увидел его в автобусе в Озерковке.
В перерывах суда возникали разговоры о Кадотове. «Изверг из извергов. Каменный. Ни один мускул на лице не дрогнет. Такие не машут топором, хитростью берут…»
Кадотов от всего был как бы в стороне. Отрицая, ехидно ухмылялся, зная, что прямых улик, свидетельств против него нет. Об этом он заранее побеспокоился. «И не припрешь, изворотлив. Да ему все равно, хоть бы и висеть. Знает, что уж не своей смертью кончит, а вот играет».
Одна старая женщина, две дочери которой были угнаны в неметчину, сжимала ладонями голову, когда Кадотов давал показания об угонах. «Сама нечистая сила в нем. Хуже всяких палачей. И сейчас наше горе его радует». Николай Сергеевич мучился переживаниями и этой старухи…
Зло Кадотова было уже беспричинным. Вжилось в него, стало его натурой. «Как у колдунов».
Люди всегда старались доискаться — отчего зло? Почему в одних оно есть, в других нет? Почему вообще существует на белом свете? Не должно бы! Как зло объяснить — не знали и приписывали его «нечистой силе». В кого та вселится, в том и живет оно. И хотел бы этот человек от него избавиться, но не может. Оно сильнее его. В этом наивном и суеверном объяснении была и своя мудрость. Зло — сила, насилие. Значит, уже «не чистое», не доброе. И возникал образ злого колдуна, сообщника нечистой силы, которого в народе боялись.
Как наваждение, вставали рассказы об Аниске-колдунье. Ею пугали в Озерковке. Она «наводила порчу» и на людей, и на скотину. А когда пришло ее время — без передачи колдовства «нечистая сила» не пускала в тело смерть. Кто-то сжалился над колдуньей, залез на подволоку Анискиной избы, приподнял потолочину. Подержал и отпустил. Под потолочиной тотчас что-то пискнуло. Аниска была уже мертва.
