Николай Сергеевич увидел на Мишиной схеме деревеньку Логиново. Это было то самое Логиново, где его отец и дядя Степан с отрядом красноармейцев задержали беглого генерала Кадотова с сыном. В стороне от Логинова другая деревенька — Олюнкино. Из Олюнкина сын генерала приходил в Озерковку. И встретил там своего врага-школьника, сына комиссара Николку. От Сытнова в Логиново и дальше в Олюнкино шел зимник лесной глухоманью. По следам этого зимника, тропами через Черную низину, которую сейчас осушал Миша, отец с дядей Степаном и провели отряд красноармейцев.
«Вот как все замыкается, — подумал Николай Сергеевич, разглядывая схему. — Отец с дядей Степаном, я вот и Миша…»
Миша ни разу не называл деревню, в которой жил. Говорил — «в уцелевших домиках, километрах в трех от усадьбы совхоза». А вот, оказывается, где — в Логинове!
Спрятанное, затерявшееся было навсегда в глубине памяти название этой деревеньки вдруг раскрыло для него свое сокровенное значение.
Николай Сергеевич нашел на карте пунктиры зимника, ведущего от Сытнова в Логиново, спросил Мишу, можно ли прямиком проехать?
— Вездеход проходил, — ответил Миша. — Но больше не ездили. Быстрее по шоссе, вкруговую.
Они поехали на вездеходе в Мишину деревеньку. Дорога за Сытновом какое-то время шла сухим бором и была торной. Но вскоре незаметно потерялась. Оставался только старый след вездехода.
Петляли по ручьевинам в обход, казалось бы, совсем непроходимых мест.
Николай Сергеевич глядел на угрюмые старые ели в глубине леса. Они в этом лесу простояли такими же век. На них глядел и отец, когда шел с отрядом красноармейцев в Логиново. Для отряда поход этот был обычным походом. И они считали, что закончился он удачно.
Часа через два Миша вывел вездеход на равнину, затянутую кустарником. Это и была Черная низина.
По опушке леса шла глубокая канава. Она успела зарасти травой. Поехали вдоль канавы, пересекли выступ леса и оказались возле небольшой горки. У подножия ее стоял экскаватор, и горушка желтела разрытой дырой.
Поднялись на эту горушку.
На всю даль окоема простиралась зеленая ширь. Среди низкого кустарника, завладевшего этой ширью, выделялись проплешины-луговины. На них бурели стожки сена. Справа бросался в глаза раскорчеванный квадрат этой зелени. Там и велись мелиоративные работы. Километрах в четырех зияла провалом котловина. Оттуда долетал шум машин. Брали и увозили торф…
О Черной низине ходили всевозможные россказни. За ней в лесу был монастырь. Он и сейчас стоял полуразрушенным. Монахи, бывало, выходили толпой на богатые сенокосы на этой низине. В рясах, во всем черном. Поэтому низину и прозвали Черной. А может, еще и потому, что из болота вытекала речка с бурой до черноты водой. Этой водой в деревнях, через которые протекала речка, поливали огороды, чтобы лучше все в них росло.
Николай Сергеевич думал не о Черной низине, стоя сейчас на этой горушке. Он знал, был уверен, что на эту горушку всходил отец. Стоял на ней, как вот и он стоит. Скоро горушки этой не будет. Но он вот успел постоять на ней… рядом с отцом.
Через низину шли извивами тропы. Одна из них прямиком вела в Логиново. Тропы любят постоянство. Но скоро их здесь не будет.
Деревенька Логиново раскинулась на красивом, уютном бугре. У подножия бугра протекал ручей. На нем виднелись следы старой мельницы. Двумя посадами стояли вросшие в землю избы с темными стенами. Перед окнами палисадники. В одной из этих изб бывал отец…
Миша подъехал к неказистой маленькой избенке в три оконца. Нина тут же назвала эту избенку «берложкой». Сказала: «Для Мишки как раз…»
Но внутри этой берложки было уютно и чисто.
Николай Сергеевич сел на широкую лавку в одну сосновую доску. Лавка была добела выскоблена и вымыта. Некрашеная. Хозяйка заметила разглядывание лавки Николаем Сергеевичем, сказала, как бы объясняя, почему у нее не так, как у других:
— Сын не велел красить-то.
Хозяйка помнила и гражданскую войну, и все события последующей поры.
Николай Сергеевич встал с лавки. Прошел к окну, к печке, к двери. У двери постоял. Взялся за скобу, обдержанную до вороненой черноты. Приоткрыл дверь, разглядывая порожек и притвор.
Вот и нашел след отца в Мишиной дороге к этой избушке. Будто всю жизнь и искал ее. И дорогу, и избушку.
Нина заканчивала последний курс института.
Отец и мать, несмотря на свои убеждения, что молодой специалист обязан пойти работать по направлению, все же втайне желали, чтобы дочь осталась в Ленинграде. На Мишу надежды не было. Миша отслужит в армии и опять уедет. В ленинградскую квартиру он не вернется. И то хорошо, что не так далеко его болото. Нет-нет да и наведается на денек. А Нина бы могла остаться с ними.
Но еще прошлым летом убедились, что и на дочь надежды мало. Впервые они были в Озерковке без Нины. Вначале обещала приехать, писала, что заканчивает практику. И вдруг сообщила телеграммой, что задерживает работа. Какая работа?
