Николай Сергеевич усмехнулся, уловив в словах дочери и ответе сына суждения озерковцев. Особенно переживал старик Завражный. Больно уж он опасался за свое озеро. «Распашут все, иссушат землю. Благо есть теперь чем и пни выдирать, и канавы копать. Культурное все стало, — не скрывал он свою душевную боль, когда заходил разговор о новых осушениях. — Спохватятся опосля, да уже где тут, коли вода в озере пропадет…»
Но и Завражного не стало, как еще раньше не стало чудаковатого старика Покладова. Они оба знали, как никто, и нравы озера, и жизнь вокруг него своей земли. Завражному под конец трудно было мириться, что уже все не такое за околицей его села, да и в самом селе. И он с тревогой жаловался: «Человек стал неболевым и к своему дому, не то что к общему наделу… Все не его руками делается. Оттого это».
Тут была доля правды, что боль «за свое» утрачена. «Свое» — это не личное. Оно было «охватистее» личного, по понятиям старика. Озеро — тоже вот было для него «свое». Оно-то, такое разумение своего, не каждому дается. Об этом «своем» и «не своем» не только думали, но и страдали старики. «Не батраки ведь мы. На своем поле работаем. Так как же можно спустя рукава дело ладить!»
Все это задевало и Николая Сергеевича. И сейчас, глядя на сына, он спрашивал себя, будет ли у него такая боль «за свое»? И через что человек должен пройти, чтобы она возникла и осталась совестью в нем, нравственной силой большого хозяина?
Николай Сергеевич смотрел на волнения матери и подшучивания сестры над Мишей как бы со стороны. Понимает ли сын, за какое дело берется, тревожил всегда вопрос. И потому возникало беспокойство: выдержит ли? Чтобы выдержать, надо быть таким, каким был Степан Васильевич. А откуда это у Миши? У Семена и Василия Григорьевых — тут другое. Их сама земля взрастила и теперь влечением держит возле себя. И они остаются при ней, претерпевая и неизбежные горечи. А сына что может удержать возле земли? Да и надо ли возле нее удерживать кого-то?..
Он так ничего и не сказал сыну, когда тот сообщил, что поедет в Сытновскую ЛМС. Все и должно быть так, как происходит. Куда же он еще может поехать?
После они говорили о деревне. Сын считал себя специалистом, рассказывал о технике, какая сейчас на селе и какая должна быть, будет. И выходило, что многого еще, чего требуется для интенсивного земледелия (Миша выделил слово «интенсивного»), нет в колхозах. А раз так, то и спрашивать особо с хлебороба нельзя. Доводы Миши вроде бы и убеждали. Но больше расстраивали.
— Ты все так и знаешь, — сказал Николай Сергеевич ему, — будто на земле лет десять проработал?
— И Василий так считает. И Семен, и Осипов, — Миша посмотрел на отца с удивлением. — Да ты и сам, папа, знаешь…
«Да, они-то — и Семен, и Василий, и Осипов — знают, — молчаливо согласился Николай Сергеевич. — И я, пожалуй, знаю. Только я об одном, нашем колхозе знаю. А ты уже знаешь вообще. Но откуда тебе-то все знать?.. Не от них ли только, не от Василия ли, Семена и Осипова? И переносишь на «вообще»… По молодости, конечно, от желания быстрее видеть лучшее. От нетерпеливости. А когда сам увидишь и поймешь, что не так все быстро делается, как поступишь и что будешь говорить?..»
Николая Сергеевича как раз и настораживала слепая вера сына в быструю, почти без особого труда перемену в деревне.
Нина собиралась на первую свою врачебную практику. Собиралась с волнением и надеждой. Предстояло в чем-то увериться и что-то испытать. Выбрала одну из больниц в глухом, отдаленном районе Вологодской области.
Уехала до отъезда Миши. Мать ждала от нее первого письма.
И вот пришло это долгожданное письмо. Нина сообщала, что добралась хорошо. Устроилась на квартире у медсестры поликлиники. И что принимала уже больных, которые «к новому доктору в очередь выстроились».
Была в письме и записка для Миши. Спрашивала, уехал ли он на свои болота?
«В селе, Миша, не так уж и плохо, — было в записке. — Если, конечно, работать… (Себя ли убеждала этим или брата уговаривала?) Люди очень доверчивые, как и у нас в Озерковке».
Миша как-то разом заскучал. Отказался от туристской поездки с Витей на Селигер и в верховья Волги. Засобирался на работу. Вроде уже болел за свое дело.
— Лучше я зимой на недельку приеду, — сказал он матери, видя ее огорченной.
Мать, да и отец уговаривали не торопиться. Но он надеялся, что будет жить в Озерковке, успокаивал мать:
— Так я же еду, мама, в свой дом. В папину усадьбу, в родовое, как раньше говорили. А весной в армию. Глядишь, в Ленинграде буду служить. Или поблизости.
Впервые Ольга Владимировна и Николай Сергеевич оставались в своей городской квартире одни. И оставались не на короткое время, а вроде бы напостоянно.
