А сейчас вот вспомнила тех работорговцев, черт бы их побрал! Столько натерпелась из-за них. Но самое плохое даже не в этом. Рабство, цепи, клеймо — к физической боли я уже давно привыкла и, если такое случается, воспринимаю ее как неизбежность, которую надо просто перетерпеть. А прошла боль — и забыла о ней. А вот раны душевные… я ведь теперь уже себя бояться начинаю. Сколько я народа убила? И что? Страдаю? Да как бы не так: скорее удовлетворена, что негодяи получили по заслугам. Вот это и пугает — я слишком легко восприняла смерть людей, а ведь это я их убила! И не могу оправдаться даже тем, что защищалась! Нет, с магами все понятно, там либо я их, либо они меня, но от охотников я могла совершенно спокойно сбежать, вовсе не обязательно было их дожидаться в лесу, а ведь я сознательно ждала, чтобы убить! Сволочь я или нет? Да-да, я их убила для того, чтобы остальные сбежавшие рабы получили шанс. Только вот себе врать не надо, я тогда даже не думала об этом, просто срывала злость от всего того, что они мне сделали, от предательства Паука, от тех историй, что наслушалась, будучи в рабстве. Это уже потом придумала себе оправдание про наказание их и про шанс для рабов.
Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь, что человек — это такая скотина, которая задним числом любой неблаговидный поступок оправдать может. Вот только не могу я позволить себе такой роскоши, как обманывать себя. Но что сделано — то сделано, жалеть не собираюсь, бессмысленно это. И уж о ком точно не пожалею, так это об эктипосе. Повторись все — и я убью его без малейших колебаний и сомнений. Вот уж кто заслужил свою судьбу. Да и охотники не лучше, но вот о них жалею. Не о том, что убила, заслужили они смерть, дело в мотивации: я убивала не хладнокровно, обдумав все и приняв решение, как с эктипосом, хотя там и не я постаралась. В раздражении, на чувствах, словно они не люди, а вещи, которые можно швырнуть об стену в плохом настроении, а потом выкинуть то, что осталось.
Как я сопротивлялась, когда меня пытались превратить в вещь, а теперь сама стала относиться к людям как к вещам, на которых можно сорвать злость. Если бы не встретила искреннего Грига, которому не было никакого дела, что я маг, но который очень переживал за меня-ребенка, страшно представить, что могла бы еще натворить. Хороший он человек, и правильно, что отправила его домой, незачем ему рисковать бездумно со мной. А все-таки жаль, что его со мной нет.
Вздохнула. Папа обязательно что-нибудь сказал бы по поводу женской логики: я хочу, чтобы Григ был рядом, хочу хоть кому-то довериться, хоть на кого-то опереться, и я хочу, чтобы он оставался с семьей, ибо представляю себя на месте его дочери. Хотела бы я, чтобы мой папа отправился куда-то далеко помогать незнакомой девочке?
Мысль снова вернулась к охотникам. Убила? Убила. Жалею? Нет. Переживаю? Да. О том, что не сделала это хладнокровно, а только под воздействием эмоций. Так кто же я? Становлюсь чудовищем или все еще человек? Чудовище? А не хотите сами побыть рабом, а уже потом оценить мой поступок? Но почему тогда мне потом несколько дней кошмары снились, как я иду по дорогам и убиваю всех, кто встречается по пути?
Впрочем, ладно. Как говорил Голос, жалеть о том, что уже не можешь исправить, — самое бесполезное занятие, которое лишает силы и воли, ибо начинаешь бояться что-то делать, чтобы снова не пожалеть о сделанном. И если я начну так бояться, то можно сразу ложиться в ближайшую яму и закапываться.
Снова глянула на ворота и на идущих в город людей. Вот дошла, но что дальше? Понятно, нужно идти в город, но как там себя вести? Фламин — это не провинциальные города, в которые я заходила на день или на два, а потом шла дальше. Здесь я намерена остановиться надолго, а значит, надо придумать, как это сделать. Хотя изначально лучше осмотреться так, как есть, то есть мальчишка-бродяга в поисках места, где можно обосноваться. Надо вспомнить, что Паук говорил про Гильдию, и использовать его сведения себе на пользу. Столица — слишком лакомый кусок, и нищего бродягу вышвырнут оттуда в момент, если он не сможет доказать, что принесет Гильдии пользу. А пользу обязан приносить каждый ее член, иначе зачем он нужен? Убить не убьют, сразу не убьют, а предупредят, чтобы через столько-то дней покинул Фламин, рассказывал Паук о таком. Не послушаюсь — тогда уже могут и убить.
Я завернула остатки вяленого мяса в лист лопуха и сунула его в котомку, встала. Будем решать проблемы по мере их поступления. Сидя на холме, ничего не придумаешь, надо просто войти и осмотреться. Есть пара мыслей, а вот за какую ухватиться, надо смотреть.
