— Я всегда у вас, Петр Павлович, в невестках хожу… Кто б чего ни сотворил — виноват я. Вот они стоят, спросите их, кто велел ему лазать в скважину, — показал он пальцем на Карцева.
— Мастер здесь ни при чем, — буркнул Карцев. — Я по собственной инициативе, чтоб задержки не было.
— С вами поговорим отдельно, — пообещал Хвалынский зловеще. — А ну, марш в будку! Стойте! Умойтесь сперва, не в хлев вас приглашают!.. — И, круто повернувшись, пошел, ступая, как журавль по болоту.
Толпившиеся под вышкой люди возбужденно заговорили, губы морщились улыбками — улыбками изумления и непонимания. Телевизионницы оглядывали оценивающе чеканную фигуру Карцева, позади них лоснились круглые щеки откуда-то взявшегося Искры-Дубняцкого, а рядом с ним — испуганное, обрамленное растрепанными волосами лицо Валюхи.
После возвращения из Нагорного Карцев ее не видел и менее всего ожидал встретить здесь в такой неподходящий момент. Взглянув на ее взволнованное, покрытое пятнами лицо, он поспешно отвернулся, сказал Шалонову: «Закрой устье», — и пошел к роднику.
Спустился крутой тропинкой в овраг. На дне его пахло плесенью и цветущим дударником. Глина вокруг ключа утоптана, ручеек, рассыпаясь по камням, пропадал в густых зарослях горицвета и шалфея.
Карцев разделся догола, постирал трусы, затем принялся плескаться, зачерпывая студеную воду стеклянной консервной банкой. Кожа на теле саднила и горела: пока его спускали и поднимали из двадцатиметровой глубины, он изрядно-таки ободрался.
В нескольких шагах цвел зверобой. Карцев нарвал листьев, размял в ладонях, чтобы вышел сок, приложил к царапинам: суток не пройдет, как все заживет. Оделся, вздохнул. Пора отправляться к Хвалынскому на расправу. Выкарабкался из оврага и увидел трех женщин, шедших гуськом: Валюха сопровождала к роднику гостей из телевидения.
Карцев отступил в сторону с узкой тропинки, давая им пройти, и, когда гости минули его, он преградил Валюхе дорогу, сказал тихо:
— Ну здравствуй, Валюша.
— Здравствуй… — ответила она спокойно и опустела глаза, потом крикнула вслед гостям: — Вон внизу виднеется, освежайтесь, а я от мужиков покараулю. — Алмазова насмешливо глянула на Карцева. — Что, вернулся и пошел с ходу отличаться?
— А чего ж медлить? — попробовал он взять ее тон.
— Ну ясно! Тебе без подвигов не прожить…
— Иногда «подвиги» получаются не по своей воле, а от страха за других или за общее дело.
— Ты о себе думаешь, а не о людях.
— Эх, Валюша, другие бы так думали о себе! Несправедлива ты ко мне, я давно хотел тебе сказать. В какой-то момент я был недостаточно к тебе внимателен, но не потому, что не думал о тебе. Слишком много навалилось на меня всякого, а времени в обрез, чтобы решить все разом и безошибочно. Ты расценила это…
— Давай не будем вспоминать, — перебила поспешно Валюха. — Что было, то…
— …то, видимо, прошло, — подсказал Карцев со злостью. Со злостью на самого себя, — чувствуя, что ничего не прошло, что былое, придавленное, но не истребленное, опять мучительно всплеснулось в груди. Вспомнив о чем-то, он зашарил по карманам, достал из кошелька что-то завернутое в бумажку, протянул Валюхе.
— Что здесь? — Она помедлила, разворачивая бумажку. — Ой! — Валюха коротко вскрикнула, и лицо ее, шея, открытая до ложбинки грудь густо покраснели. На вздрогнувшей ладони лежала сережка. Женщина рассматривала ее и словно не верила своим глазам.
— Извини, раньше не было случая передать, — сказал Карцев.
Валюха оторвала от сережки взгляд, в глазах блеснули слезы. А может, Карцеву показалось. Хотела что-то сказать, но только воскликнула: «Эх!», махнула рукой с зажатой в кулаке сережкой и сбежала к роднику.
Карцев шел на буровую, опустив понуро голову, как человек, у которого все в прошлом. У него было ощущение, словно он держал когда-то в руках лучистую жар-птицу и вот увидел ее теперь ощипанной…
До этого часа у него все еще теплилась какая-то надежда, что при встрече с Валюхой все объяснится, наладится. Теперь и эта едва тлевшая кроха надежды погасла. Неправду говорят, что любовь прощает. Да и была ли она когда-либо у Валюхи! Едва ли… Так, вспыхнуло что-то, как спичка, и потухло, не осветив толком и не согрев…
Когда Карцев подходил к будке, из нее стремительно выскочил Середавин, раздувая ноздри, что-то невнятно бубня. Жидкие усы его обвисли, углы рта подергивались. Возле ржавого запасного чана стояли Кожаков и начальник вышкомонтажного цеха Василий Широков, разговаривали. Шествуя мимо них, Середавин споткнулся и, едва удержавшись на ногах, выругался во всю страсть души.
— На левую, Петр Матвеич? — с деланной заботливостью спросил Кожаков.
Середавин высморкался, пропыхтел обиженно:
— Вот так всегда, стараешься, из кожи лезешь, а потом тебе же боком вылазит…
— Уж тебе ли плакаться, Матвеич! Будто первого шприца получаешь. Чать, привык! — хихикнул беззлобно Широков.
Середавин не удостоил его ответом. Кожаков покачал укоризненно головой:
— Эх, Петр Матвеич, Петр Матвеич… Спец вы — что надо, а вечно у вас какие-то… не знаю, как и назвать…
