Пенни отложила записку.
– И как это понимать?
– Спросите чего попроще, – грубовато ответил Лагг. – Удрал от меня, и дело с концом. Знал, что я его не пущу. Все испортил. Пойду-ка почитаю объявления о найме. Никаких распоряжений не дал. Вот так приехали…
У Пенни закончилось терпение.
– Будьте любезны объяснить, о каком трюке речь.
– А, это. Тогда оно было глупо, а теперь вообще – самоубийство. Гонялись мы за одним типом по имени Моран – убийца и прочее. Окружил себя бандитами. Никак не могли до него докопаться, а наш-то явился прямо к нему как ни в чем не бывало. Ну они его и повязали, – вот так он и узнал про них, что хотел. «Любопытство вас погубит» – так я ему и сказал, когда вызволил. Много, мол, будет вам радости, коли найдется куча улик против вашего убийцы.
Пенни вскочила:
– Так он знает, кто это?
– Ну а то. С самого начала, поди, знал. По крайней мере, всегда так говорит. Беда в том, что мы-то не знаем. Распыхался и уехал, а я остался не при делах. Если и теперь смогу его вызволить живым, покажу психиатру.
– Но ведь Чаша в безопасности, у Вэла, так зачем же такое затевать?! – почти простонала пораженная Пенни.
Лагг осторожно покосился на девушку:
– Тут, мисс, от многого зависит, чего мы даже не знаем, ведь он нам не говорит. Только и можем выполнять его приказы да надеяться. И все же, думаю, сегодня мне выпадет счастливый билет, вот так.
– А кто такая миссис Сара? – не унималась Пенни.
– Это которая у цыган главная. – Лагг загрустил. – Вечно у него так: либо аристократы, либо отребье какое, а мне что от тех, что от других тошно, уж простите, мисс.
– Завтра утром отвезем мешочек. До пустоши по прямой миль пять. У миссис Шеннон там конюшня, на дальнем краю. Поедем на машине.
Лагг поднял бровь:
– Миссис Шеннон? Это она тут шастала назавтра после того, как тетя ваша померла? Прыткая такая, с пронзительным голосом?
– Именно. – Пенни невольно улыбнулась.
Лагг присвистнул.
– Терпеть не могу женщин, – невежливо заявил он. – Особенно которые деловые.
Пустошь у деревни Хиронхо – широкая полоса земли, с одной стороны которой проходит дорога на Ипсвич, а с другой – протока, – наполовину заросла жестким кустарником, и потому на следующее утро Пенни и Лагг проехали там с немалым трудом. Солнце светило так ярко, что над водой висела сероватая дымка; за ней смутно виднелись низкие красные здания – конюшня миссис Шеннон. До других ближайших домов было не меньше трех миль.
Цыгане устроились подальше от местных жителей. Табор пестрым платком раскинулся у ручья в северной части пустоши. На подъезде к нему дорогу так испортили большими колесами, что проехать не получилось.
– Дальше придется пешком, – сказала Пенни и заглушила мотор.
Лагг вздохнул и выбрался из машины. Следом вышла и Пенни. Интересную они составляли парочку. Пенни была в белом шелковом платье и без шляпки, а Лагг, как и следует слуге высокого ранга, красовался в черном костюме. Впрочем, респектабельность костюма полностью сводилась на нет сдвинутым на ухо котелком – что придавало камердинеру весьма залихватский вид – и соломинкой, которую он пожевывал.
Топоча вперевалку, Лагг вздыхал и ворчал:
– Поглядите только. Бродяги – они бродяги и есть. А вот я сроду не согласился бы жить в палатке.
Пенни, напротив, смотрела на все с интересом. Яркие кибитки с полотняным верхом, разноцветные лохмотья на веревках, множество костров, дым которых поднимался совершенно вертикально… Хватало здесь, конечно, и грязи, и нищеты, но в целом картина, заливаемая солнечными лучами, была живописной.
Более всего девушку впечатлило число кибиток и повозок – десятка четыре, не меньше. Но шатров и палаток не было: вероятно, табор расположился здесь ненадолго. Еще тут стоял огромный желтый моторный шарабан, какие часто встречаются на ярмарках.
Хотя Пенни не раз видела цыган, в таборе, разумеется, не бывала и знала о них лишь то, что это смуглые люди с мелодичной вкрадчивой речью, которые умеют торговать на зависть любому коммивояжеру.
