Преступное бездействие полностью

Нравственно-правовой диссонанс при преследовании бездействия нужно квалифицированно и даже элегантно сглаживать провозглашением важности общественного блага; употреблением моральных стереотипов в списках отягчающих и смягчающих наказание обстоятельств; использованием относительно определенных и альтернативных санкций; своевременным и внятным раскреплением юридических обязанностей в обществе; согласованностью норм различных отраслей права, призванных побуждать население к социально-полезной активности. Лишь при этих условиях будет размыта почва для нравственно-юридического пессимизма, утверждений о том, что «трудно и даже невозможно дать исчерпывающее определение материального критерия, в силу которого правонарушение облагается наказанием и приобретает уголовный характер»[256].

4. Допустимость криминализации общественно опасного бездействия имеет управленческую грань, ибо преступное деяние «суть форма общественно опасного управления природными и социальными процессами»[257], а «эффект бесконтрольности, неуправляемости — ближайшее или ... основное последствие ... преступлений»[258]. Вообще-то уголовный закон и практику его применения можно считать классическим образцом санкционирующего обучения, то есть контроля и управления социумом: нарушил запрет или не выполнил обязанности — принимай взыскание, а правомерное поведение (соблюдение запретов и исполнение предписаний) — это путь к социальной карьере и при дополнительных условиях влечет награды. Криминализация бездействия и ответственности за него должна четко управляться государством[259].

Первоначально распределяются и надлежащим образом оформляются обязанности (в созидательных отраслях права), позже предустанавливаются санкции за их невыполнение (в уголовном законе). Межотраслевая гармония и неотвратимость ответственности представляют собой два базовых условия управляющего воздействия на преступное бездействие. Власти, как и в случае с неосторожностью, придется элегантно ломать обыденные стереотипы, которые в равной мере снисходительно относятся и к разгильдяям, и к бездельникам. Для большинства населения пугалом, по-прежнему, остается серийный убийца, забравший жизнь у нескольких десятков людей, но оно проявляет безрассудную терпимость к субъекту, воля которого занимает пассивную, а не активную позицию по отношению к последствиям[260].

5. Проблема уголовной ответственности за бездействие имеет и идеологические корни. Правда, часто утверждается, что «социально-экономические преобразования в Российском государстве начались ... без какой-либо программы, и общественное сознание было практически не готово к ним»[261]. Внешне так все и выглядело: обывателю настойчиво внушалась мысль о деидеологизации, деполитизации и департизации власти. Рвавшаяся к государственным рычагам новая экономическая элита могла победить старый режим только с помощью антигосударственного психоза и она, опираясь на послушные СМИ, создавала предубеждение к госаппарату, особенно к его принудительному сектору. Предубеждение, граничащее с ненавистью; предубеждение, теоретически оправдываемое ненужностью и вредностью государственной политики. Однако, как писал Г. М. Миньковский, «государство и его органы — всегда политический институт: идеология или система основных идей всегда лежит в основе его деятельности. Другое дело, что речь должна идти об идеологии и политике приоритетной защиты человека и гражданского общества. Именно на этой основе могут быть решены такие сквозные задачи концептуального уровня, как правильное определение места борьбы с преступностью в структуре социальной деятельности; формулирование реальных целей этой борьбы и дифференциация задач и статуса правоохранительных органов»[262].

Конечно же, социально-экономические преобразования в нашей стране имеют идеологическую подкладку. Суть ее можно выразить в перестройке характера взаимоотношений власти и общества, во введении новой иерархии ценностей. Стремительно уменьшается объем государственного вмешательства в жизнь людей и количество запрещающих норм. Времена меняются и в юридическом смысле[263]. После тоталитарной практики царизма и большевиков состоялся переход к новой юридической методике управления: «разрешено все, что прямо не запрещено»[264]. Такое новшество, как отмечается в науке, «трудно усваивается людьми, в течение нескольких десятилетий привыкавшими к тотальному регулированию их поведения со стороны государственных служб»[265]. Очевидно, что в этом идеологическом рецепте противопоставляются субъективные правомочия и запреты. Позитивные же обязывания (исполнение предписаний как одна из форм реализации права) выводятся за рамки общественного интереса. Таким образом, роль бездействия в жизни страны искусственно занижается, ведь «исполнение требует активных действий, связанных с претворением в жизнь обязывающих предписаний»[266].