— Глупость какая-то все это, — пробормотал крепыш охранник, добравшись до двери и открывая ее. А затем добавил: — У госпожи не все в порядке с головой: помутилось сознание. Вот и несет всякую чушь.
С этими словами он вышел и плотно закрыл за собой дверь.
Сиделка снова внимательно посмотрела на Мари, во взгляде ее ощущалась тревога.
— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила она.
— Мое сознание ничуть не помутилось, и я вовсе не тот человек, который может нести всякую чушь. Я всегда отвечаю за свои слова. — Мари сделала короткую паузу, потом продолжила: — Пожалуйста, когда тот здоровяк майор уйдет из больницы, зайдите ко мне. Я хотела бы сказать вам кое-что.
— Сожалею, но сделать этого я не могу. Вам надо отдыхать. Вот снотворное для вас. Вода, чтобы запить, как вижу я, у вас есть.
— Но вы же женщина! — произнесла Мари, выразительно посмотрев на сиделку.
— Да, женщина! — не без гордости согласилась азиатка. Она поставила бумажный стаканчик с таблеткой на столик у кровати Мари и вышла из комнаты, бросив напоследок вопросительный взгляд на свою пациентку.
Мари выбралась из постели и, подойдя на цыпочках к двери, приложила ухо к металлической панели. До нее донеслись приглушенные отзвуки торопливого разговора, скорее всего на китайском. О чем бы ни был и как бы ни протекал этот короткий взволнованный диалог и чем бы он ни закончился, начало было ею положено. «Побольше размышляй над тем, что ты видишь, — не раз внушал ей Джейсон Борн в те чертовски трудные дни, которые они провели в Европе. — Это оказывается куда эффективней, чем что-либо иное. Увиденное позволяет тебе делать гораздо более достоверные заключения, чем самая правдоподобная ложь, которой люди столь охотно пичкают друг друга».
Она подошла к бельевому шкафу и открыла его. Похитители оставили ей некоторые из вещей, купленных для нее здесь, в Гонконге. Кроме того, там лежали брюки, блузка и туфли, которые были на ней в тот день, когда ее доставили в больницу. Никому даже в голову не пришло убрать их. Да и зачем они стали бы делать это? Ведь ни у кого не вызывало сомнения, что она тяжело больна: все видели собственными глазами, как ее била дрожь и душили спазмы. Будь на их месте Джейсон Борн, он бы сразу понял, что к чему.
Она взглянула на небольшой телефонный аппарат, стоявший на столике. Это был компактный прибор со встроенной в него панелью с кнопками для набора номера. Мари удивлялась, зачем он вообще здесь находится, когда звонить ей было некому. Она подошла к столику и сняла трубку. В ней было тихо, как и ожидала она. С помощью телефона Мари могла лишь подать сигнал для сиделки. Это все, что нужно было ей в данный момент, и все, что ей дозволялось.
Подойдя к окну, Мари приподняла белую занавеску, чтобы взглянуть с сожалением на ночной город. В небе над Гонконгом сияли яркие разноцветные огни. И ей подумалось вдруг, что небо это было ближе ей сейчас, чем земля. Да будет так, как сказал бы Дэвид, или, скорее, Джейсон.
Вот дверь. А за ней — коридор.
Да будет так!
Она подошла к умывальной раковине. Больничная зубная паста и щетка были еще в пластиковом мешочке, мыло, тоже нетронутое, лежало в бумажной упаковке. Другими словами, она ни к чему не прикасалась, все было девственно чисто.
Дальше располагалась ванная. Там все было то же самое, за исключением автомата по выдаче гигиенических салфеток и небольшой инструкции к нему на четырех языках с описанием того, что можно и чего нельзя делать.
Мари вернулась в палату. Что же она искала? Что бы это ни было, поиски ее не увенчались успехом.
«Исследуй все вокруг. И ты непременно найдешь то, что может тебе пригодиться», — говорил ей Джейсон, а отнюдь не Дэвид.
И тут она нашла то, что ей требовалось.
Некоторые больничные койки, — как раз такие, какая была у Мари, — имели внизу у ножки рычаг, с помощью которого можно было при необходимости поднимать и опускать постель. Этим рычагом пользовались, как правило, в тех случаях, когда нужно было сделать внутривенное вливание через капельницу или когда врач предписывал больному лежать в определенной позе, например, при вытягивании конечностей, в случае перелома костей. Сиделка, следуя полученным ею предписаниям, снимала рычаг с упора и, нажимая на него, вращала его влево или, наоборот, отпускала его, позволяя ему вращаться в другую сторону. Подобная процедура проделывалась нередко и в часы посещений, когда родственник или знакомый уступал просьбам больного изменить положение койки, хотя бы это и противоречило требованиям лечащего врача.
