Она села в постели — Боже, как же я голодна! — и слегка развеселилась при мысли о том, что ее соседей в Мэне будут теперь расспрашивать о курирующем ее враче: со своими соседями она была едва знакома, а врача у нее не имелось. В университетском городке они пробыли меньше трех месяцев. Приготовления Дэвида к летней сессии, проблемы, связанные с арендой дома, выяснение, какой должна быть супруга нового адъюнкт-профессора и каковы вытекающие из этого ее обязанности, беготня по магазинам, готовка и уборка, — в общем, тысячи и десятки тысяч вещей, которые приходится делать женщине по дому, — все это попросту не оставляло ей свободного времени, чтобы помнить о врачах. Слава Богу, они и так уже провели с эскулапами целых восемь месяцев, но кроме Мо Панова ей никого из них не хотелось видеть.
С нею рядом тогда был Дэвид, старавшийся выбраться из персонального своего тупика, как говаривал он не раз, скрывая изо всех сил испытываемую им боль, и радовавшийся любым проблескам в еще не оправившемся от шока сознании. О Боже, с какой жадностью набрасывался он на книги! С чувством глубокого удовлетворения констатировал Дэвид тот факт, что он восстанавливал в памяти целые исторические эпохи, что, однако, никак не компенсировало того, что из прошлой его жизни многое для него до сих пор оставалось загадкой. Как часто по ночам слышала она шорох матраца! Она понимала, что он встает с постели, чтобы остаться наедине со своими неясными мыслями и возникавшими в его подсознании смутными образами. Переждав несколько минут, она спускалась по лестнице в холл и садилась на ступеньки, вслушиваясь в темноту. И однажды, впервые за долгое время, это случилось: ей послышались тихие рыдания сильного, гордого мужчины, чья душа словно билась в агонии. Она подошла к нему, но он отвернулся, испытывая и смущение, и страшную боль. «Одному тебе не под силу справиться с этим, мой дорогой, — сказала она. — Так давай же сразимся с невзгодами вместе, как уже делали это раньше». Тогда он начал говорить — сначала скованно, затем все более свободно. Слова полились, как вода из прорванной плотины. И он, перестав наконец сдерживать себя, высказал ей все, что прежде глубоко таил в себе.
Не забудь о деревьях, Дэвид! Мои любимые деревья — это клены! И представь себе кленовый лист! Пусть он напомнит тебе о консульстве, мой дорогой!
Она должна предпринять кое-что! И, преисполнившись этой мысли, Мари дотянулась до шнура и потянула за него, вызывая сиделку.
Через пару минут дверь отворилась. В комнату вошла китаянка лет сорока пяти в накрахмаленном белоснежном халате.
— Чем могу помочь, моя дорогая? — спросила она сочувственно по-английски с милым акцентом.
— Я ужасно устала, но никак не могу уснуть. У вас не найдется на этот случай какой-нибудь таблетки?
— Я спрошу у вашего врача, он пока еще здесь. Думаю, все будет в порядке.
Как только сиделка вышла, Мари встала с постели и подошла к двери. Больничная ночная рубашка, несоразмерно большая, сползла с ее левого плеча, и потоки дувшего из кондиционера прохладного воздуха всколыхнули легкую ткань.
Когда Мари приоткрыла слегка дверь, молодой мускулистый охранник, сидевший справа на стуле, встревоженно вскочил.
— Да, миссис? — спросил он.
— Тс-с-с-с! — приложила Мари указательный палец к губам. — Зайдите-ка сюда! Быстренько!
Немного смущенный молодой китаец проскользнул в комнату. Мари подошла торопливо к постели и легла, не прикрываясь одеялом. При этом ее правое плечо обнажилось: ночная рубашка вновь соскользнула, открыв взору холмик груди.
— Подойдите поближе! — прошептала она. — Я не хочу, чтобы меня еще кто-нибудь слышал.
— Что такое, госпожа? — произнес охранник, не сводя взора с полуобнаженного тела Мари и оставляя без внимания ее лицо и длинные золотисто-каштановые волосы, и нерешительно шагнул вперед, стараясь все же держаться на расстоянии. — Дверь плотно закрыта. Нас никто не может услышать.
— Я хочу вас попросить… — Ее шепот стал едва слышен.
— Даже мне не разобрать, что вы говорите, миссис, — проговорил он, продолжая приближаться к ней.
— Вы — самый милый из всех моих стражей. И вы всегда так добры и внимательны ко мне!
— Для другого отношения к вам, госпожа, нет причин.
— Вы не знаете, почему меня здесь держат?
— Исключительно в интересах вашей собственной безопасности, — солгал охранник нарочито равнодушным тоном.
— Понятно.
Услышав снаружи звуки приближающихся шагов, Мари ловко дернула всем телом. Рубашка соскользнула еще ниже, обнажая и бедра. И тут распахнулась дверь.
— О-о! — испуганно воскликнула китаянка. Было ясно, что представившееся ее взору зрелище произвело на нее весьма неблагоприятное впечатление. Она бросила вопросительный взгляд на пришедшего в замешательство охранника. Мари между тем пыталась себя прикрыть. — Я удивлена, что ты оставил свой пост у двери.
— Госпожа хотела поговорить со мной, — пятясь назад, сказал в свое оправдание стражник.
Сиделка резко повернулась к Мари:
— Это так?
— Да, если только он не лжет.
