Я — изгой! — вот что терзало меня с того момента, как мы вышли из дома для гостей и пошли в сторону леса, вслед за ведущими нас лучами. Это мучение становилось невыносимым. Когда я вдыхал чистый воздух, воспоминания шевелились во мне: я помнил каждое нечистое прикосновение, каждую ночь, которую я был вынужден проводить рядом с незнакомыми мне мужчинами или женщинами, каждый глоток грязной воды, пищу, которая никогда не была святой, а только полусгнившей, или взятой от нечистых животных, или же выращенной на удобренных навозом полях… Чужие люди проливали мою кровь, я касался руками их нечистот, мое тело, призванное служить справедливости и чести, было изранено, покалечено и брошено к ногам тех, кто считал себя богами. Очевидно, что это не моя вина. Я не сделал ничего, чем мог бы заслужить подобное мучение, хотя многие мои соплеменники не поверили бы мне. Но этот довод, тот самый, что я приводил Ллиру, не помогал мне самому. Пока я шел за Александром и эззарианской женщиной, я желал только одного — бежать из этого места как можно дальше, бежать не останавливаясь.
— Пришли, — произнесла ведунья, сворачивая влево и переходя по узенькому мостику через ручей. Из окон большого дома лился приятный желтый свет, напоминая об уюте, дружелюбии и тепле. Быть Смотрителем означало отделить себя от остальных, полагаться только на себя и того, кто будет ждать тебя у Ворот. Остаться навсегда одиноким и погруженным в себя. Эти умения и привычки помогли мне сохранить мою жизнь и разум в бесконечном рабстве, но годы страданий не прошли бесследно. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким.
— Входите, погрейтесь. — Она толкнула дверь и вступила в дом. Александр шагнул за ней. Я остановился на пороге и замер, тупо уставившись внутрь.
Комната была довольно велика, дощатый пол застелен ткаными половиками в коричневатых и зеленых тонах, на стульях лежали подушки, темный сосновый стол был покрыт вышитой скатертью. Теплые цвета ранней осени царствовали кругом. Бросалось в глаза множество книг, бумаг, по углам стояли корзины с рукодельем, орехами и сосновыми шишками. На одном конце длинного стола я заметил три прибора. На другом стояла ступка с пестиком и возвышалась стопка небольших холщовых мешочков. Наверное, ведунья раскладывала сушеные травы, оставшиеся с прошлого сезона: пучки трав висели на стене, несколько связок лежало рядом со ступкой. В комнате пахло тимьяном, розмарином и жареным мясом. На стенах висели коврики, мастерски вышитые. На некоторых были простые изображения, только контуры, на других — объемные картины из жизни Эззарии.
Хозяйка сняла плащ и повесила его на деревянный крючок рядом с дверью.
— Входите же, — обратилась она ко мне. — Весна поздно приходит в эти края, а по ночам здесь всегда холодно.
— Я не могу. — Мой ответ прозвучал глупо. — Я подожду на улице… или вернусь в тот дом. Я не могу… есть за одним столом с принцем. — Я нес чепуху, лишь бы не оставаться, лишь бы не входить внутрь. Как я могу остаться в плаще с капюшоном в такой комнате?
— Войди, — мягко попросил меня Александр. — Мой слуга очень плохо переносит холод, — пояснил он женщине. — Если он останется в капюшоне, это очень оскорбит ваши традиции?
— Он может оставаться как захочет. Подойди к огню, погрейся, — повернулась она ко мне. — Мне понадобилось три года, чтобы привыкнуть к холодам. Ты тоже с юга?
— Да, — невнятно пробормотал я и шагнул внутрь. Она закрыла дверь и взяла у принца плащ, потом извинилась и вышла в дверь слева.
— Ты должен с чего-то начать, — негромко сказал Александр. — Она не из твоих знакомых, так что с ней тебе будет легче. Может быть, они изменили свои правила.
— Может быть, дерзийцы стали самым миролюбивым народом…
— Ты же человек. Скажи им, что они не правы. Ты ведь сумел убедить меня в существовании таких вещей, о которых я и помыслить не мог.
— Вы сами сказали нужное слово. Я раб, а не человек. Они не услышат меня, если я заговорю.
Он не знал, что ответить.
Хозяйка вернулась и начала накрывать на стол. Она принесла горячий хлеб, печеную на углях картошку, миску с сушеными фруктами, тарелку с тонко нарезанным мясом. Потом налила три стакана вина и пригласила нас к столу.
Александр пошел к столу, но я схватил его за руку и кивнул в сторону расписного таза и кувшина, стоящих на маленьком столике возле камина. Он был несколько озадачен. Я показал ему, как следует вымыть руки, и подал небольшое льняное полотенце, лежавшее рядом с тазом. Женщина была приятно удивлена.
— Ни слова о делах за едой, — сказала она, передавая Александру тарелку с мясом. Принц неловко ерзал на стуле, он привык, что его обслуживали за столом, и не знал, что делать с предложенной тарелкой.
— Могу я помочь вам, мой господин? — Я взял тарелку с лежащей в ней вилкой и положил принцу мяса. Потом положил себе.
Женщина не обратила внимания. Она умела не замечать неловкость других.
— Расскажите мне, — обратилась она к принцу, когда мы начали есть, — что вы любите в жизни больше всего?
