Горожане радостно скалились, показывали пальцами, мальчишки несколько раз запустили камнями. Пока дошли до управы, за ними собралась толпа рассерженных горожан. Некоторые, наиболее крикливые, даже требовали отдать пленников им, чтобы выместить на них свои обиды и злость за закрытую границу. Командир гвардейцев уже был и сам не рад своей затее, и когда дверь управы плотно закрылись за ними, облегченно перевел дух.
— Заприте их, руки можно развязать, — отдал он приказ подчиненным, потом посмотрел на пленников. — Думаю, у вас хватит ума не пытаться бежать. Дальше входной двери вы не уйдете.
Их втолкнули в комнату с узкой щелью вместо окна под потолком. Каменные стены были побелены известью, дощатый пол усыпан сухой соломой. Крепкая дверь с железным засовом отрезала пленников от внешнего мира. Гвардейцы перерезали веревки на руках и вышли, гулко топая.
Ивон сел у стены и принялся растирать руки, возвращая им чувствительность.
— Лучше бы сразу убили, — он сплюнул на пол. — Не хочу обратно в рудник.
Эвиан молча сел рядом и тяжело вздохнул.
Через пару часов загрохотал замок, дверь открылась.
— Выходите, живо! — приказал главный.
Пленники медленно поднялись и вышли в коридор, там их взяли в плотное кольцо и повели куда-то по коридору. Их вывели на задний двор, огражденный высоким забором, тут стояла закрытая карета, запряженная четверкой лошадей. Их усадили в карету, не забыв приковать ноги и руки к специально прикрученным к полу цепям. Внутрь вместе с ними село двое мрачных конвоиров, дверки заперли, и карета тронулась в путь.
Несколько раз они останавливались, меняли лошадей, меняли конвоиров, пленников выводили по нужде, скудно кормили и снова отправлялись в путь. Видимо, Остергаму не терпелось встретиться с ними, поэтому карета не останавливалась ни днем ни ночью. В узком оконце, за спинами конвоиров можно было разглядеть возницу, лошадей, меняющих масть после каждой остановки и ветви деревьев над дорогой, да возделанные поля вдоль.
На исходе шестого дня показались белые стены Фагоса, копыта лошадей застучали по брусчатой мостовой и разнеслись гулким эхом между домов. Их путь подходил к концу.
К замку герцога они добрались, когда уже совсем стемнело, конвоиры с облегчением сдали пленников личным гвардейцам Остергама. Ивона и Эвиана заперли в подвале, чуть позже им принесли воды и немного хлеба. Одного из охранников привлекли необычные сапоги барона.
— Не отдадите ли сапожки, господин хороший? — издевательски спросил он. — Вам-то они явно уже без надобности будут.
Ивон мрачно посмотрел на него.
— Тебе надо, ты и снимай.
Мужик потемнел лицом от гнева.
— А мы люди не гордые, мы и наклониться можем и разуть, ежели надо…
С этими словами он нагнулся и стянул сапоги с барона, повертел их в руках, приложил к своей ноге и одобрительно заметил:
— Думаю, впору будут.
И, решив досадить Ивону, тут же переобулся в его сапоги, выпрямился и притопнул с довольной улыбкой.
— Будто под меня шились.
И тут же с недоумением уставился на сапоги, сделал несколько неуверенных шагов, потом попытался снять, но безуспешно — те будто приросли. Охранник поспешно выскочил за дверь, его напарник закрыл замок. Из-за двери какое-то время были слышны проклятия и ругательства, потом все стихло.
— Нужно будет посоветовать герцогу платить получше своим людям, — проворчал Ивон, собирая под ноги гнилую солому с пола.
Эвиан хмуро промолчал.
Утром тюремщики принесли несколько хлебных лепешек и кувшин с водой. Они с опаской косились на барона, когда дверь почти закрылась, кто-то из них кинул в щель его сапоги, разрезанные на узкие ремни. Кое-где эти ремни были измазаны кровью, видимо их срезали с ног охранника, ограбившего его. Ивон подобрал их и попытался связать из получившихся ремешков подобие обуви, но они расправились на его ногах, снова став единым целым.
— Все правильно, Фаня подарила сапоги тебе, — сказал Эвиан, с интересом разглядывая их.
— Щедрый подарок, жаль ненадолго, — добавил барон. — Возможно, не доведется уже сказать, но я был бы рад иметь такого родственника и друга, как ты.
Князь пристально посмотрел на него и фыркнул.
— Ты уже похоронил нас?
Ивон передернул плечами.
— Нет еще…
Тут за дверью послышались шаги. Пленники внутренне собрались, предполагая скорую встречу с герцогом.
Их привели в просторную камеру, посреди которой стояла пышущая горячими углями жаровня, на стене висели всевозможные щипцы и крючья, а в углу стояла дыба. Возле жаровни на низком табурете сидел мускулистый детина в кожаных штанах и без рубашки. Он перебирал какие-то железки и даже не посмотрел на вошедших. Здесь же стояло мягкое кресло, в котором удобно расположился герцог Остергам и с интересом смотрел на своих пленников. Одетый во все черное, он походил на одного из адептов Безымянных Темных. Тюремщики остались тут же, они не сводили настороженных взглядов с пленников.
