Прежде чем я усну полностью

Я развернула листок. Наверху доктор написал: «Ивнинг стандард», 1986. Весь лист занимала копия газетной статьи с фотографией. Я недоуменно смотрела на нее секунду или две, а затем до меня дошло, что это рецензия на мой роман, а на снимке – я.

Сама не знаю почему, но я вся задрожала. Это был привет из далекого прошлого; хвалебная статья или ругательная – уже не имело смысла. Она принадлежит истории, ее последствия давно утратили свое значение. Но для меня она была важна. Мне было важно, как приняли мою первую книгу. Имела ли она успех?

Я пробежалась по тексту, пытаясь уловить общий тон, прежде чем погружаться в подробности. Глаза выхватывали отдельные слова. В основном – приятные. Образованна. Тонкое чутье. Разбирается. Человечность. Яркость.

Я взглянула на фотографию. Черно-белый снимок, я сижу за рабочим столом, развернувшись в сторону от камеры с каким-то неловким видом. Я чем-то взволнована, не знаю, что тому причиной – присутствие фотографа или не очень удачная поза. Однако я улыбаюсь. Волосы у меня длинные, распущенные, и хотя снимок не цветной, кажется, они темнее, чем сейчас, словно крашеные или влажные. Позади меня двери, ведущие в патио, еще смутно виднеется голое дерево. Под фотографией подпись: Кристин Лукас в своем доме в Северном Лондоне.

Я понимала, что это, должно быть, тот самый дом, где мы побывали с доктором Нэшем. Секунду-другую я боролась с сумасшедшим желанием поехать туда, захватив с собой снимок, убедить себя, что он в самом деле существовал. Что я тоже существовала – тогда. Что это – я.

Впрочем, я и так это знала. Сейчас я этого не помнила, но точно знала, что там, на кухне, я вспомнила Бена. Как он двигался, как подрагивал его член…

Я улыбнулась и дотронулась до фотографии, медленно провела по ней кончиками пальцев, словно вслепую. Погладила пальцами волосы, провела по лицу. На снимке я казалась немного смущенной и одновременно сияющей, что ли. Как будто во мне была некая тайна, которую я свято берегла. Конечно, у меня только что вышел роман, но дело было не в этом, в чем-то ином.

Я пригляделась получше. Заметила, какие у меня налитые груди под свободным платьем, как бережно я приобняла рукой живот. Вдруг ниоткуда всплыло воспоминание: да, я сижу, позируя для снимка, смотрю на фотографа, который колдует за своей треногой; журналистка, с которой я только что беседовала, хозяйничает на кухне. Она громко спрашивает, как, мол, наши дела, мы хором кричим: «Отлично!» – и смеемся. «Почти закончили», – говорит фотограф, перезаряжая пленку. Журналистка закуривает сигарету и спрашивает из кухни не разрешения покурить, а есть ли у меня пепельница. Меня это раздражает, но не сильно. Честно говоря, я и сама бы с удовольствием затянулась, но я ведь бросила, как только узнала, что…

Я еще раз взглянула на снимок. Так и есть. Я беременна!

На миг меня парализовало, а потом мозг бешено заработал. Мысли метались, не находя выхода, пытаясь ухватить обрывки реальности. Я знала, что не только носила ребенка, но и была от этого очень счастлива.

Картинка не складывалась. Что же произошло? Моему ребенку теперь должно быть – сколько, восемнадцать? Девятнадцать, двадцать?

У тебя нет никакого ребенка, подумала я. Где же мой сын?

Мой мир опять распадался на части. Итак: сын. Слово появилось из небытия, но я произнесла его уверенно. Почему-то я знала: ребенок, которого я носила, был мальчик.

В панике, шатаясь, я ухватилась за спинку стула, и в этот момент еще одно слово выплыло на поверхность и взорвалось: Адам! Я почувствовала, что мой жалкий мирок попал в зону мощной турбулентности.

У меня был ребенок. Его звали Адам.

Я резко поднялась, и конверт скользнул на пол. Мозг работал словно на холостых оборотах, жажда что-то сделать разрывала меня на части. В альбоме фотографии сына не было, я уверена. Я перелистывала его сегодня утром и уж наверняка не пропустила бы фотографию собственного ребенка. Спросила бы о нем Бена. Записала бы что-нибудь в дневнике. Я засунула листок со статьей и книгу обратно в конверт и вихрем взлетела наверх. Я вбежала в ванную и остановилась у зеркала. Даже не взглянув на отражение, я стала лихорадочно рассматривать снимки вокруг него, запечатлевшие мое прошлое. Изображения, которые должны помогать мне восстанавливать собственную личность за неимением памяти.

Я с Беном. Я одна. Бен. Мы вместе с какой-то парой постарше, видимо с родителями Бена. Снова я, совсем молоденькая, на шее шарф, глажу собаку, радостно улыбаюсь. Но Адама нигде нет. Ни младенца, ни малыша постарше. Никаких снимков – ни первого дня в школе, ни на спортивной площадке, ни у моря. Ни как он строит замки из песка. Абсолютно ничего.

Какая-то бессмыслица! Разве есть родители, которые не снимают свое чадо или потом выбрасывают снимки?!