Что-то тут не так. Ведь когда на Парламент-хилл я вспомнила про нее, то записала в дневнике:
– Мы что, поссорились с ней?
Он не сразу ответил, и мне вновь показалось, что он продумывает, просчитывает, что сказать. Конечно, я понимала, что Бен не хочет меня расстраивать. За долгие годы он изучил, на какие вещи я реагирую спокойно, а где, так сказать, начинается минное поле. Ведь между нами были подобные разговоры. Он прекрасно знает все подводные камни, которые лучше обходить, чтобы не повредить и без того хрупкий каркас моей жизни.
– Нет, – ответил он. – Вроде бы нет, не ссорились. Во всяком случае, ты ничего мне не рассказывала. Кажется, вы просто постепенно разошлись, а потом Клэр встретила какого-то мужчину, они поженились и уехали.
Тут мне вспомнилась сценка. Мы с Клэр дурашливо клянемся, что никогда не выйдем замуж. «Женятся только дураки!» – воскликнула она, поднося бутылку красного к губам, и я была полностью согласна, хотя в глубине души знала, что однажды стану подружкой невесты на ее свадьбе, надену платье из органзы и буду пить шампанское, пока мастер будет колдовать над нашими прическами.
Я ощутила внезапный прилив любви. Да, я помнила совсем немного о нашей прежней дружбе, а завтра наверняка забуду все это, но была уверена, что между нами по-прежнему существует связь и что когда-то эта девушка очень много для меня значила.
– Мы были у нее на свадьбе? – спросила я.
– Да, – кивнул он, снова открывая коробку с фотографиями. – Вот сохранилось несколько снимков.
Да, это были свадебные фотографии, но непрофессиональные, немного размытые, с тенями. Видимо, снимал Бен, подумала я и с трепетом взяла одну в руки.
Она выглядела точно так, как я ее помнила. Высокая, стройная. Неотразимая. Стоит на краю утеса, прозрачное платье развевает легкий бриз, сзади распускается цветок заката. Я положила фотографию обратно в коробку и стала рассматривать другие. На одних она была вместе с мужем – незнакомый мне мужчина, – на других рядом стояла я в голубом шелковом платье, тоже красивая, почти как она. Значит, все сбылось. Я была подружкой невесты.
– А есть фотографии с нашей свадьбы?
Он покачал головой:
– Они лежали в другом альбоме. Он не сохранился.
Конечно. Пожар.
Я протянула снимки Бену. У меня было ощущение, что я смотрю на свидетельства чужой жизни. Я почувствовала неодолимое желание побежать наверх и записать все, что сейчас узнала.
– Я устала, – сказала я. – Мне надо отдохнуть.
– Конечно. Дай-ка мне. – Он взял у меня фотографии и положил обратно в коробку. – Я держу их в надежном месте, – сказал он, закрывая крышку.
А я поднялась наверх и все это записала.
Полночь. Я лежу в постели. Одна. Пытаюсь понять, что же сегодня произошло. Я должна еще столько всего узнать, но не уверена, хватит ли у меня сил.
Сегодня перед обедом я решила принять ванну. Я заперла дверь и еще раз взглянула на снимки вокруг зеркала, замечая лишь то, что отсутствует. Потом пустила горячую воду.
Видимо, бо́льшую часть дней я не вспоминаю об Адаме, но сегодня сразу вспомнила, стоило увидеть один снимок у зеркала. Может, они выбраны с умыслом, чтобы оживить мою память, но не напоминать о трагических событиях?
Ванная наполнялась горячим паром. Я слышала, как Бен включил в гостиной радио, заиграл джаз, но я не могла разобрать мелодию, лишь ее слабый отголосок. Одновременно раздавалось мерное постукивание ножа по доске; конечно, мы ведь еще не обедали. Наверное, он режет морковь, лук или перец. Как будто это самый обычный вечер.
Но для него так и было! Это я убита горем, а не он.
Я не виню его за то, что он не рассказывает мне про Адама, про мою мать, про Клэр каждый день. На его месте я бы тоже не стала. Это слишком больно. Если я проживаю день, не вспоминая о них, то тем самым спасаюсь от печали, а он – от горечи, что причинил эту боль. Как ему, должно быть, трудно сдерживаться, как тяжело вести такую жизнь, понимая, что моя память хранит эти знания, словно маленькие подводные мины, и в любой момент одна из них может взорваться, пробуждая болезненные воспоминания и заставляя его вновь проходить через этот ад.
Я медленно разделась, аккуратно сложила одежду на стул рядом с ванной. Потом обнаженная встала перед зеркалом и взглянула на свое незнакомое, чужое тело. Я буквально заставила себя рассматривать свои морщины, чуть обвисшую грудь. Я совсем себя не знаю, подумала я. Ни себя, ни своего прошлого.
Я подошла ближе к зеркалу. Вот они, складки. На животе, на ягодицах, на груди. Тонкие, еле заметные, так сказать, шрамы жизни. Раньше я их не замечала, потому что не смотрела. Я представила, как наблюдала их появление, страстно желая, чтобы они тут же исчезли с моего стареющего тела. А теперь я рада, что они есть, ведь это какое-никакое свидетельство прошедшей жизни.
