Рубашка Витари промокла насквозь и прилипла к плечам, её лицо прорезали яростные морщинки. Секутор разделся до пояса, хриплое дыхание приглушённо доносилось из-под маски, болтались мокрые от пота волосы. Иней взмок так, словно стоял под дождём, крупные капли катились по его бледной коже, на скулах вздулись желваки. Шикель была единственной в комнате, кто не выказывал никаких признаков неудобства. Когда Витари прикасалась обжигающим железом к её груди, на лице девчонки играла восторженная улыбка.
Глядя на это, Глокта сглотнул, вспомнив как ему самому показали раскалённое клеймо. Вспомнив свои просьбы, мольбы, крики о пощаде. Вспомнив ощущение того, как металл прижимается к коже.
— Успехи? — прохрипел он.
Секутор выпрямился, ворча и выгибая спину, вытер лоб и смахнул пот на скользкий пол.
— Не знаю как насчет неё, но я уже почти сломался.
— Ничего не выходит! — бросила Витари, швырнув в жаровню чёрное железо, от которого взметнулся фонтан искр. — Мы пробовали клинки, молотки, пробовали воду и огонь. Она не сказала ни слова. Эта ёбаная сука сделана из камня.
— Она мягче камня, — прошипел Секутор, — но не такая, как мы. — Он взял нож со стола, клинок коротко блеснул в темноте оранжевым светом. Практик наклонился вперёд и прорезал длинную рану на предплечье Шикель. Пока он резал, её лицо почти не дрогнуло. Рана раскрылась, заблестев воспалённо-красным. Секутор погрузил в неё палец и повертел. Шикель не выказала ни малейшего признака боли. Он вытащил палец и поднял, потерев его о большой. — Даже не влажный. Похоже на то, как резать труп недельной давности.
Глокта почувствовал, что его нога дрожит, поморщился и уселся на свободный стул.
— Очевидно, это не нормально.
— Невефело, — проворчал Иней.
— Но она не исцеляется так, как раньше. — Ни один из порезов на её коже не закрылся.
— Просто сидит здесь, смотрит, — сказал Секутор, — и ни слова.
Глокта нахмурился.
— Надо держать разум открытым, — прошептал он.
— Знаешь, что сказал бы на это мой отец? — Прохрипел голос, глубокий и воспалённо-скрежещущий, как у старика. Было что-то неестественное, неправильное в том, что этот голос исходил от этого юного гладкого лица.
Глокта почувствовал, как задёргался глаз, пот защекотал под плащом.
— Твой отец?
Шикель улыбнулась ему, глаза заблестели в темноте. Казалось, что это порезы на её плоти почти улыбаются ему.
— Мой отец. Пророк. Великий Кхалюль. Он сказал бы, что открытый разум похож на открытую рану. Уязвим для яда. Подвержен гною. Приносит своему владельцу только боль.
— Теперь ты хочешь поговорить?
— Теперь я так решила.
— Почему?
— А почему нет? Теперь ты знаешь, что это моё решение, а не твоё. Задавай свои вопросы, калека. Нужно использовать любую возможность чему-то научиться. Видит Бог, тебе это не помешает. Заблудший в пустыне…
— Продолжение я знаю. — Глокта помедлил.
— Мы называем себя по-другому, но да. — Шикель слегка наклонила голову, не отводя от него взгляда. — Сначала жрецы заставили меня съесть мою мать. Когда нашли меня. Или это, или умереть, а жажда жить была такой сильной… тогда. Потом я рыдала, но это было так давно, и слёз во мне уже не осталось. Конечно, я себе отвратительна. Иногда мне нужно убивать, иногда я хочу умереть. Я заслуживаю смерти. В этом я не сомневаюсь. Это единственное, в чём я уверена.
