— Лучше спросите, что такое песня и кто такой Шуберт, — иронизирует Ингрид.
— Почему именно Шуберт?
— Потому что это мой любимый композитор.
— Что ж, это аргумент. Но почему вы избрали хоровое пение, а не кружок рисования или что-либо другое, что вам нравится?
Ингрид не спешит с ответом, задумчиво смотрит на лейтенанта и наконец спрашивает:
— А вы бы не взяли на себя уроки речи?
— Что же тогда останется вам?
— Мне хочется, чтобы наша группа имела успех. Вот об этом я и позабочусь, чтобы вы потом не разочаровались. Видите, кое-что остается и для меня…
Недалеко от ее дома они прощаются. Ингрид хочет сказать что-то, но передумывает и быстро уходит.
Май протекает в напряженной работе. Юрген окончательно приходит в себя: никто ни о чем его не спрашивает и ни на что не намекает, и ему даже неловко становится перед Лило за свои пустые страхи.
Как-то днем они встречаются на улице. Лило широко улыбается, подает ему руку:
— Не забудь, послезавтра у тебя доклад в школе. Прихвати гитару.
— А это зачем?
— Прихвати. Может, кому-то приятнее слушать твое пение, а не доклады. Будь здоров!
Но Юрген ее удерживает:
— Нам надо поговорить…
— У меня дома?
Он смущается:
— Нет, где-нибудь…
— После твоего доклада? В школе или по дороге в поселок?
В классной комнате тесно. Собралось много учащихся и преподавателей, явилась и вся группа Ингрид. Пришлось принести дополнительно стулья.
Юрген начинает читать по конспекту, но вскоре переключается на импровизацию: рассказывает о жизни пограничников, о провокациях, с которыми им приходится иметь дело, о сложностях воинской службы и ее романтике, о высокой ответственности пограничника перед родиной.
А потом кто-то требует:
— Спойте, пожалуйста!
И все поддерживают это требование.
Юрген запевает — вначале солдатские песни, затем популярные. Ему подпевают несмело, вполголоса, а затем и хором. Расстаются все в приподнятом настроении. Юрген, как договорились, провожает Лило до поселка. Он покусывает травинку и отмалчивается, но потом негромко говорит:
— Спасибо тебе!
— За что?
— За то, что не разболтала.
Она удивлена:
— За кого же ты меня принимаешь? Только честно.
— За красивую женщину. Очень красивую…
Она громко смеется:
— Ну, уважил! А я-то думала, что ты считаешь меня перезревшей бабенкой, которая неравнодушна к молодым мужчинам. Если бы ты сказал: «Спасибо, мне с тобой было так хорошо!» — в сердце бы не осталось занозы.
— Занозы?
— Мне тоже надо поблагодарить тебя за то, что ты не прихвастнул быстрой победой? Или обо мне говорят так плохо, что уже никто ничему не удивляется?
— К чему было поощрять меня, если ты теперь обо мне так думаешь? — спрашивает уязвленный Юрген.
— А что я такого сделала? — возражает Лило. — Я не скрывала, что ты мне нравишься. Если бы ты не поднял меня на руки, ничего бы не случилось. Может, я жила бы надеждой, но это уж мое дело.
Когда они подходят к околице, Юрген останавливается:
— Позволь мне исправить ошибку. Спасибо, мне с тобой было так хорошо! — И он смущенно опускает взор.
Она протягивает ему руку:
— Завтра вся деревня будет знать о твоем успехе в школе и никто при этом не будет задаваться вопросом, почему ты проводил меня. Всего хорошего!
Подводятся итоги соревнования. Отделение Майерса по-прежнему на первом месте, но два других наступают ему на пятки. Особенно трудно приходится Барлаху, он напрягает все силы, потому что успех ему крайне необходим.
Старшина Глезер со дня объяснения с лейтенантом ведет себя необычно: он немногословен и замкнут не только по отношению к командиру взвода, но и по отношению к солдатам. Он начисто забыл те выражения и словечки, которыми еще вчера пересыпал свою речь, и даже пытается освободиться от диалекта.
Рошаль первым замечает эту перемену в поведении старшины и делится своими наблюдениями с Юргеном. Замечает ее и Кантер. Как-то вечером он спрашивает Юргена:
— Что у тебя произошло с Глезером? Вы что, рассорились?
— Я предложил ему избрать другой тон в разговоре с солдатами, вот он и отмалчивается. Ничего, пусть помучается, быстрее поумнеет.
Однако, поразмыслив, Юрген приходит к другому заключению: отношения с людьми складываются у него иначе, чем он предполагал. Много забот доставляет ему и отделение Рошаля, особенно знаменитая троица — Мосс, Вагнер и Цвайкант. На первый взгляд кажется, что они только и ждут, как бы сцепиться друг с другом, а на самом деле их водой не разольешь.
После памятного теста Цвайкант старается изо всех сил, однако по-прежнему не упускает возможности «осветить» тот или иной вопрос, поэтому прозвище, придуманное Моссом, приклеивается к нему прочно. Никто не вкладывает в него ничего оскорбительного, скорее, в нем звучит добрая ирония. А Мосс прямо-таки влюблен в Философа (так он его называет) и в любой момент готов прийти ему на помощь.
