Подведение предварительных итогов по тесту не радует. Юрген ограничивается сдержанной похвалой в адрес Майерса, дает указания по совершенствованию боевой подготовки на будущее. У командиров отделений вопросов нет, и лейтенант отпускает их. Глезера же он просит остаться.
Старшина бросает взгляд на часы и морщится.
— В чем дело? — спрашивает лейтенант.
— Ничего особенного. Просто у меня кое-какие дела.
Лейтенант меряет старшину взглядом, но сдерживается и спокойно говорит:
— Если ничего особенного… тогда давайте договоримся: в любое время суток я к вашим услугам. Надеюсь, что могу рассчитывать на такое же отношение к себе… Естественно, если не произойдет ничего особенного. — Последнюю реплику лейтенант сопровождает улыбкой в надежде, что старшина не обидится, но не таков Глезер.
— В любой момент к вашим услугам. Не припоминаю случая, когда бы это было не так.
— Тогда мы поняли друг друга… А теперь о том, что мне не нравится…
Старшина сразу становится предельно внимательным:
— О чем это вы?
— Последние дни, Глезер, я наблюдал за вами. В обращении с солдатами вы нередко используете выражения, которые у нас не приняты.
Старшина искренне удивлен:
— Например?
— Пожалуйста. При отработке тройного прыжка вы назвали рядового Цвайканта австралийским кенгуру. Кстати, других кенгуру на нашей планете нет. Когда Мосс преодолевал штурмовую полосу, вы назвали его питекантропом. Кто-то у вас «попрыгунчик», кто-то «подстилка». Да и прилагательные вы выбираете не самые благозвучные: «хромой», «желторотый». Кажется, достаточно?
На лице Глезера замешательство и сомнение, но он убежденно возражает:
— Товарищ лейтенант, вы, наверное, шутите? Эти слова никто не воспринимает как оскорбление, поверьте мне… Когда солдаты собираются за кружкой пива…
— Я имею в виду не отношения за кружкой пива, — спокойно замечает лейтенант, — а отношения между начальником и подчиненными.
Улыбка на лице старшины словно застывает. Он вскакивает со стула, и голос у него срывается:
— Не хотите ли вы сказать, что я не знаю, что такое армейская служба? Подобных упреков, товарищ лейтенант, мне слышать не приходилось, а я ношу форму гораздо дольше, чем вы. Извините…
Юрген с трудом сдерживает гнев. Он тоже встает и вплотную подходит к Глезеру — они почти одинакового роста, правда, старшина пошире в плечах и более мускулист. Они пристально смотрят друг другу в глаза, и после некоторой паузы лейтенант подчеркнуто спокойно говорит:
— Дело не в том, кто сколько служит, а в отношении к солдатам, которые должны научиться всему тому, что за долгие годы приобрели вы, старшина. Вы согласны?
Глезер не говорит ни да ни нет. Он смотрит в сторону и не без упрямства заявляет:
— Так точно!
— В таком случае желаю приятного отдыха. — Лейтенант хочет попрощаться со старшиной за руку, но тот резко отдает честь и выходит из комнаты.
Юрген долго не может восстановить душевное равновесие. И в казарме, и по дороге к поселку на душе у него кошки скребут. Стоит ему заметить беседующую пару, как невольно приходит мысль, что речь идет о нем и Лило, что в деревне уже посмеиваются над его легкомысленным флиртом, а когда его вызывают к командиру роты, он всякий раз придумывает себе оправдания. Он пытается написать Марион, однако в конце концов комкает листы и швыряет их в корзину. Кантер наблюдает за ним, но помалкивает.
Первая репетиция с певческой группой тоже проходит под впечатлением того злополучного дня. Юрген никак не может сосредоточиться и даже испытывает испуг, когда кто-нибудь упоминает при нем Лило. У него все же хватает выдержки изложить ребятам свои условия, на которых он готов помочь им стать настоящим хором.
Нельзя сказать, что они приходят от этого в восторг, напротив, лица, которые только что светились улыбками, вытягиваются: целых полгода учебы, прежде чем состоится первое выступление. Тогда Юрген идет на компромисс: может быть, удастся подготовиться к октябрю, к годовщине образования ГДР, но программа будет небольшой.
— А зачем нужны занятия по речи? — недоумевают они. — И вообще, что это такое? Наверняка скука и пустая трата времени.
Юрген просит подойти одного из юношей.
— Возьми гитару и спой свою любимую песню. Остальные пусть послушают.
Парень поет. Поет неплохо, но не слишком выразительно. Когда он умолкает, лейтенант берет гитару и поет ту же самую песню. Ребята не сводят с него глаз. Это помогает Юргену освободиться от гнетущих мыслей, обрести душевное спокойствие.
— Ну, что скажете? — спрашивает он.
— Вы поете лучше, — отвечает одна из девушек.
— А если точнее? — настаивает лейтенант.
Но ребята путаются, пока у кого-то не слетает с языка слово «дикция». Вот тогда Юрген и объясняет, для чего нужны занятия по речи.
— Если вы нам поможете, мы эту премудрость одолеем, — уверяют его ребята.
Солнце уже касается неровного гребня леса, когда они выходят из школы. Юрген провожает Ингрид до поселка.
— Знаете, — говорит она, — вряд ли я возьмусь за постановку речи у ребят. Я даже не представляла, что это такая непростая вещь…
Юрген настроен более игриво:
— Но ноты-то вы хотя бы знаете?
