— Послушайся доброго совета, Франк, возьми себя в руки, — говорит Глезер. — Она тебе все равно не достанется, вы же не подходите друг другу. Неужели ты все еще не понял это? Хочешь что-то доказать и только осложняешь себе жизнь.
Майерс смотрит в сторону:
— Будь здоров, Вольф. Счастливого пути!
Юргену в эти дни не по себе. Ему хочется оказаться где-нибудь далеко-далеко и освободиться сразу от всех своих забот. Ему стыдно, что он не может принять окончательного решения, и это угнетает его.
Мюльхайм не задает больше вопросов, и Юрген этому рад. От последней репетиции он увиливает под невразумительным предлогом. Просто боится смотреть в глаза Ингрид, боится, что и она станет его расспрашивать.
Но занятия в школе начинаются, и надо репетировать полным ходом, чтобы ко Дню провозглашения ГДР подготовить хотя бы небольшую программу. Кроме того, истекает две трети времени, отпущенного на обучение, а взвод все еще не стал коллективом, готовым беззаветно выполнять свои задачи по охране государственной границы.
Юрген делится своими сомнениями с Глезером, но тот не соглашается:
— Ошибаетесь, товарищ лейтенант. Если дело дойдет до серьезного испытания, все, как один, покажут себя с наилучшей стороны.
— Откуда у вас такая уверенность?
Глезер пожимает плечами:
— Я чувствую это, ведь у меня многолетний опыт…
— Мне тоже известно, что настоящая опасность сплачивает людей. Но когда я вижу на учениях, что некоторые не умеют как следует обращаться с оружием, то не могу избавиться от ощущения вины.
Глезер посмеивается:
— И все же у нас неплохое подразделение, товарищ лейтенант. Чего вы хотите? Четыре месяца — такой небольшой срок…
— Однако можно сделать гораздо больше.
— Думаю, вам просто трудно оценить собственные достижения. Особенно, если небосклон затянут тучами…
— Это что, намек? — спрашивает Юрген.
— Боже избавь, как вы могли подумать?
— Так уж прозвучало.
— Нет-нет, вы ошибаетесь… Хотя в оставшиеся два месяца лучше было бы иметь ясное небо над головой… Вы не говорили с Майерсом?
— Нет. А что?
— Не понимаю, что с ним происходит. Он так переменился…
— Может, все-таки здравый смысл возобладает и Майерс сумеет разобраться в своих проблемах?
— Все может быть, — отвечает Глезер. — Чужая душа — потемки. А нам не мешало бы обсудить план на следующую неделю. В воскресенье мне надо непременно пойти в увольнение.
Юрген смотрит на часы:
— Давай соберемся на полчаса после спортивных занятий…
Вечером в деревне Юрген неожиданно встречается с Лило. Она все еще в черном платье и кажется красивей, чем когда-либо.
— Правда, что ты уезжаешь? — спрашивает Юрген, пожимая ее руку.
— Да, — кивает она, — правда. Проводи меня немножко. — Заметив его колебания, Лило смеется: — Только до двери. А за мою репутацию не бойся — ее уже ничем не испортишь. Да может, мы и видимся-то в последний раз.
— Куда уезжаешь? — интересуется он. — И как ты решилась, ведь у тебя дом, сад…
Лило опускает голову, улыбка исчезает с ее лица:
— Так вот и решилась. Дом и сад продала, глаза бы мои ни на что здесь не смотрели. Все, что беру с собой, поместится в машине… А в остальном… Реветь хочется день и ночь, если я правильно поняла твой вопрос.
— Стало быть, у тебя есть куда поехать.
— Еще бы! Если бы некуда было, я бы дом не продавала.
— К родителям?
— Отца я не знаю, а мать умерла, когда я была совсем девочкой… Еду в тот институт, где однажды начинала учиться…
— Хочешь сделать еще одну попытку?
— Не думаю, что получится… Может, подцеплю там кого-нибудь с большим белым автомобилем. А почему бы и нет, разве Лизелотта хуже других?
Возле ее дома они прощаются.
— Значит, больше никогда не увидимся?
— Может, увидимся, а может, нет… Вдруг вернусь и пройдусь по деревне под руку с человеком, которого никто здесь не знает? Представь, сколько людей прильнут к стеклам, разглядывая нас. Или приеду одна, сниму комнату «У липы» и наделаю в деревне такого переполоху… Представляешь?
Когда они пожимают друг другу руки, в глазах Лило стоят слезы.
— Всего хорошего, Юрген, тебе и Ингрид!
— Тебе тоже, — говорит он, но Лизелотта уже идет к дому.
Юрген сворачивает в переулок и смотрит на окна Ингрид. Света в них не видно. Когда он поднимается по лестнице, из дверей своей квартиры выглядывает Юпп Холлер.
— Ее нет дома, — говорит он. — С понедельника она каждый вечер приходит поздно. Заходи пока ко мне.
Юрген топчется в нерешительности:
— А когда она вернется?
Старик пожимает плечами:
— Кто знает? Все зависит от того, насколько нехорошо у нее на душе.
— Нехорошо на душе? — переспрашивает Юрген, входя вместе с Холлером в прихожую. — Что-нибудь случилось?
Сведя брови к переносице, Юпп насмешливо разглядывает гостя:
— А ты на ее месте веселился бы?
Юргена охватывает ярость.
— Неужели в деревне действительно нет других проблем? Даже ты поешь ту же песню, вмешиваешься в чужие дела.
Старик смеется:
— Вмешиваться мне нечего, я уже давно в них вмешался. Вмешался глубже, чем ты думаешь.
— Ты что, выступаешь при ней в роли исповедника?
