На следующий вечер Майерс садится за письмо, но вскоре ему становится ясно, что в таком тоне писать нельзя. Он рвет написанное и начинает снова, правит фразу за фразой — теперь они продиктованы не только болью и унижением, которые причинила ему Гунда, но и воспоминаниями о том времени, когда она любила его. Фразы эти пропитаны горечью, а между строк читается упрек: «Зачем ты это сделала? Почему все так обернулось?»
Франк надписывает адрес на конверте, наклеивает марку, но опустить письмо в почтовый ящик не решается. Слишком глубоко врезался в сознание образ Гунды. Сотни картин встают перед мысленным взором — картин незабываемых, потому что он действительно любил ее.
Ведет себя Майерс еще более странно, чем раньше. На методических занятиях он сидит безучастно и мысли его настолько далеки от происходящего, что соседу приходится толкнуть его плечом, когда к нему обращается командир роты.
Ригер озабоченно спрашивает:
— Что с вами? У вас неприятности?
Майерс опускает голову:
— Все в порядке, просто я был невнимателен. Прошу прощения, товарищ капитан.
Ригер кивает:
— И все же хотелось бы знать, за что вас надо прощать. Когда ваше отделение оказалось на последнем месте по результатам ротных занятий, меня это удивило, но неудача может постигнуть каждого. Однако с той поры вы ходите как в воду опущенный. Отношения с солдатами у вас испортились, с командиром взвода тоже. Что дальше?
Майерс молчит.
— Может, нам стоит поговорить наедине? — спрашивает Ригер.
Сержант отрицательно качает головой:
— Нет, спасибо, товарищ капитан. Я постараюсь быть более собранным… Повторите, пожалуйста, вопрос.
Отвечает Франк четко, как по писаному. Капитан одобрительно кивает, подходит к нему поближе и тихо говорит:
— Ну хорошо… Знаете, у всех бывают неприятности, но никто из нас не имеет права опускать руки, ведь мы отвечаем не только за себя, но и за других — за роту, за взвод, за отделение. Понимаете?
— Так точно!
— Я рад, что наш короткий разговор все прояснил. Не люблю официальных бесед, верю, что командир всегда найдет общий язык с подчиненными, если в своих действиях будет руководствоваться здравым смыслом.
Кто-то из солдат хихикает, но тут же замолкает, потому что капитан оглядывает всех и громко говорит:
— Это относится ко всем. И к тем, кто назначает дополнительные занятия за счет свободного времени, и к тем, кто мирится с плохими оценками своего подразделения, и к тем, кого застают вместе с отделением за сбором яблок в чужом саду. Всем понятно, что я хочу сказать?
Рошаль и еще двое отводят взгляд в сторону, потом сержант поднимает голову:
— Разрешите объясниться? Это сделал я, потому что…
Капитан прерывает его:
— Потому что хотели как лучше. Это ясно. Если меня правильно информировали, ошибка уже исправлена. Но ведь можно было ее не допускать?
— Конечно.
— Вот видите… Теперь о краже чужих яблок. Мальчишками мы нередко забирались в соседские сады, и это считалось детской шалостью. Но когда отделение очищает целое дерево, согласитесь, это выглядит несколько иначе. Во-первых, похищена государственная собственность, во-вторых, пострадали те, чей заработок зависит от продажи этих самых яблок… Такие вот дела…
Проходит несколько дней, пока Майерс становится прежним Майерсом: он замечает каждую ошибку, не терпит никаких отговорок, а в глазах у него появляется вдохновенный блеск. Это продолжается до обеда. А в обед он слышит брошенные кем-то на ходу слова, принимает их на свой счет и реагирует соответствующим образом…
Вечером он отправляется в ресторанчик «У липы», чтобы утешиться за кружкой пива. Но ему не суждено долго оставаться в одиночестве. Появляется Глезер и подсаживается к нему:
— Твое здоровье, герой! А я было подумал, все у тебя уже позади. Оказывается, ошибся. Видно, ты все еще не можешь прогнать тоску.
— Какую тоску? — спрашивает Майерс.
Глезер смеется так, что глаза у него превращаются в щелочки:
— Ты и не представляешь, Франк, как хорошо я вас изучил. Меня не проведешь.
— Да разве вы можете представить, как тяжело у меня на душе! — вырывается у Майерса. — Вот, Вольф, у тебя дом, семья, дети…
— Все это можешь иметь и ты, если пожелаешь… Только не надо стучаться в одну и ту же дверь — там тебе все равно не откроют.
Майерс смотрит на старшину, прищурив глаза: Глезер улыбается простодушной улыбкой, и не поймешь, шутит он или говорит серьезно.
— Если ты не прекратишь об этом, я встану и уйду, — хрипло произносит Франк.
— Ладно-ладно, — успокаивает его Глезер.
— Не знаю, что ты думаешь обо мне, однако ситуация у меня сложилась не из легких. А сейчас я хочу просто отдохнуть.
— Конечно, твои проблемы решать придется тебе, но я не могу спокойно смотреть, как ты превращаешься в неврастеника. Утром ты такой, вечером совсем другой, — как норовистая лошадь. Теперь я уж и не знаю, какой же ты на самом деле.
Некоторое время они молча смотрят друг на друга через стол, а потом оба начинают хохотать.
Около десяти они уходят. У поворота к казарме они останавливаются.
