– Я, Кэтрин Эмерсон Брандт, торжественно клянусь, что буду честно выполнять обязанности президента Соединенных Штатов и делать все, что в моих силах, дабы поддерживать, охранять и защищать Конституцию Соединенных Штатов.
Оправив жакет, Кэти Брандт кивает отражению в зеркале ванной. Быть вице-президентом нелегко, хотя много кто согласился бы поменяться с ней местами. Но сколько человек вплотную подошли к победе на президентских выборах, чтобы увидеть, как мечты пошли прахом, и что они уступили герою войны, который умудрился сохранить приятный внешний вид и отличное чувство юмора?
В ночь Великого вторника, когда Техас и Джорджия в последний момент отдали голоса за Данкана, она поклялась, что не смирится с его победой, не примет его президентом и – с Божьей помощью – не сядет с ним в одну лодку.
А потом изменила клятве.
Теперь она – паразит на теле хозяина. Провалится он – провалится и она. Мало того, придется отвечать за его ошибку, как за свою.
Если же она отступится и станет критиковать президента, то, по сути, изменит. Критики припишут ей ошибки Данкана, а сторонники бросят – за то, что предала президента.
Балансировать приходится на грани.
– Я, Кэтрин Эмерсон Брандт, торжественно…
Звонит телефон. Кэтрин машинально тянется за трубкой на туалетном столике, к рабочему телефону, хотя уже поняла, что звонит другой.
Личный.
Она переходит в спальню и там с прикроватного столика берет трубку сотового. Смотрит на экран, где высветился номер абонента. По телу пробегает волна трепета.
«Ну вот и началось», – думает про себя Кэтрин Брандт и отвечает.
Темно. Кругом сплошная темень.
Позади меня на стадионе раздается рев тридцати тысяч глоток. На несколько кварталов вокруг погасло все: фонари, окна, вывески, светофоры… Свет автомобильных фар – точно лучи прожекторов, чиркающие по сцене, а экраны мобильников – как светлячки.
– Подсветите телефоном, – ошалело велит Стас, хлопая меня по плечу. – Быстрее, бежим!
В темноте, при слабом свете экранов, спешим к фургону Нины.
Открывается боковая дверь, и внутри загорается подсветка. Теперь-то, на фоне окружающей тьмы, лицо девушки в лонгсливе «Принстон» видно во всех деталях: точеное худое личико модели, брови тревожно сошлись на переносице; она крепко держит руль. Начинает что-то говорить, наверное, торопит нас, но тут…
…окно слева покрывается трещинами, и голова девушки взрывается. На лобовое стекло летят кровь и ошметки мозгов.
Нина заваливается вправо, виснет на ремне безопасности. Губы замерли на середине слова, глаза пустые, в виске – багровый кратер. Напуганное невинное дитя внезапно и по чужой злой воле избавилось от страха и обрело покой…
«Если оказались под вражеским огнем, падайте на землю и ждите, пока не перестанут стрелять».
– Н-нет, нет!.. – кричит Стас.
Стас.
Опомнившись, хватаю парня за плечи и толкаю в сторону патрульной машины. Падаю на него, прижимая к тротуару, а в мостовой вокруг рождаются фонтанчики. В воздухе свистят пули. Окна патрульной машины лопаются, поливая нас дождем из стекла; стены стадиона плюют каменной крошкой и пылью.
Кругом хаос: крики, вопли, визг шин и гул клаксонов, и все это приглушено гулом крови в ушах.
Прижимая Стаса к земле, нашариваю пистолет у него на лодыжке. Адреналиновый туман вечный спутник боя и с ветеранами навсегда.
«Глок» намного легче армейской «Беретты». Рукоятка ухватистая, а еще, я слышал, он точен. И все же оружие – как автомобили, у которых вроде бы все одинаковое: фары, замок зажигания, «дворники», – однако к новой машине нужно привыкнуть. Трачу драгоценные секунды, приноравливаясь…
С юга к нам бегут трое. Вот они оказались в свете, падающем на тротуар из фургона. Впереди – накачанный детина, держит обеими руками пистолет.
Целясь в грудь, дважды стреляю. Качок падает. Других двоих я не вижу… где они?.. сколько у меня еще патронов?.. нападут ли с других сторон?.. сколько у меня патронов? десять?.. где другие двое?..
В крышу машины прилетают две пули – бум, бум. Верчу головой влево-вправо, пытаясь высмотреть врага в темноте. Снайпер пробует достать нас – тщетно; за машиной мы для него недосягаемы.
Зато мы открыты для тех, кто внизу.
Стас пытается встать.
– Бежим! Надо бежать…
– Не двигайся! – кричу, прижимая его к земле. – Побежим – убьют.
Стас замирает, я тоже. Нас коконом окутывает тьма. Со стадиона долетает шум, но это обычная неразбериха и недовольство; визжат шины, гудят сигналы… В патрульную машину больше не стреляют.
Как и по земле вокруг на нас.
Как и в стену стадиона.
Снайпер больше не палит. Потому что позволяет…
Оборачиваясь на четыре часа – еще один тип обходит фургон с водительской стороны. Держит пистолет на изготовку. Жму на спуск, еще раз, третий – он палит в ответ. Пули рикошетят от капота патрульного транспорта, но у меня в перестрелке преимущество: я в темноте, а противник на свету.
Осторожно выглядываю поверх капота; пульс – как ударные волны от взрывов. Стрелкао́ не видно, как не видно и третьего члена отряда.
Визг тормозов. Крики. Знакомые голоса. Знакомые слова…
– Секретная служба! Секретная служба!
