Я не знаю, насколько я виновата. Заметь, я не прошу снять с меня всю вину. Я только хочу, чтобы вы знали, что именно произошло тогда в Замошье.
Ты. Ксеня. Нинка. Вова.
Чугуевы.
Чтобы рассказали своим детям правду.
Выяснить ее, Зоюшка, я прошу
Почему я? – спросишь.
Долго об этом думала. Нинке, решила, было бы слишком больно узнать, кто я такая. Она меня любила как могла. Как мать любила. Больше матери.
Ксене не до этого, у Ксени своя беда. Ей бы о себе понять, не обо мне.
Вова… Папка твой, Зоюшка, слабый. Жизнь его отколошматила и бросила посреди дороги помирать. Нечего ему на шестом десятке душу мочалить зря.
Ты одна остаешься.
Я тебя как увидела, сразу поняла: ты – Зоя. Не та, моя, а другая, новая, но Зоя все равно. Сказала Ленке, матери твоей, а той и понравилось. Редкое имя, говорит, необычное, звонкое. Так и стала ты Зоей, Зоюшкой.
Ты меня мало знала при жизни. Ты девочкой совсем была, я – старухой. Старое к молодому не тянется, не срастается одно с другим, если нарочно не сращивать.
Что бы ты ни узнала обо мне, больно тебе не будет.
Ни чужая бабка, ни своя.
Серединка на половинку.
Однажды я почти решилась, даже разузнала, где информацию дают. Сказали, нужно запросить копии документов в Военном архиве в Пахринске, это, Зоюшка, под Москвой.
Собиралась ехать – и передумала.
Испугалась.
Это как с раковыми больными, которые годами терпят боль и растят смертельную опухоль, потому что боятся пойти к врачу.
Боятся определенности.
Вот и я – боюсь.
Судить меня здесь не будут, там будут. Страшным судом. Батюшка на Слюдянке сказал, что правильно говорить не Страшный, а Последний или Всеобщий суд. Но как же не Страшный, Зоюшка?
Мне и сейчас страшно.
Смотрю из окна на сквер, как его заволакивает дождем, и думаю: а вдруг – я?
Вдруг – я?
Лиза сидит на крыльце, в прямоугольнике нежного карамельного света из открытой двери. Комары опять налетят, да и бог с ними, фумигатор справится. Слишком приятно смотреть на изящный Лизин силуэт. Руки ее спокойны, заняты делом, а не расчесами: в левой зажато яблоко, правая лежит на холке черной приблудной собаки. Веселая собака Тинка. Глаза янтарные, уши задорно торчат.
– Мам, тебе помочь? – спрашивает Лиза.
Едва слышно спрашивает, но здесь, в тишине после заката никакой шум не съедает звуки.
– Не надо, Лизочка, я справлюсь.
Тугая змея поливочного шланга не хочет скручиваться в бухту, но Ксения не злится: наклоняется, сгребает кольца руками, выравнивает.
В саду ни один листик не шелохнется. Нагретые за день ягоды источают тонкий аромат.
– Завтра надо смородину собрать. Осыпается уже.
– Хорошо. Я только заказ утром дошью. Когда отвезти сможешь?
– В субботу, наверное.
– Мам, смотри, орбитальная станция летит.
По небу среди звезд действительно движется странное скопление огней.
– Мам, а ты не вспоминаешь Светлова? – ни с того ни с сего спрашивает Лиза.
– Нет, – Ксения чуть мешкает.
– И я нет.
Лиза оборачивается, словно проверяет, не стоит ли кто-то у нее за спиной, а потом зажмуривается так, что перед глазами плывут зеленые пятна.
Дима встречает в аэропорту, улыбается, держит на отлете розочки в прозрачной пленке.
От него пахнет свежестью.
– Гулена ты моя, – чмок, – человек без паспорта, – чмок, – Паниковский, – заключительный долгий чмок.
«Как на церковные праздники, трижды челомкается».
Нина притаптывает в себе язвительность.
– Пойдем, нас такси ждет. Там дождь.
На рекламном табло вспыхивает надпись: «Сплавы по уральским рекам» и дальше огромными буквами: «ВОГУЛКА».
Зал прилета дрожит и расплывается.
Что-то не то с глазами.
Что-то не то.
До Москвы Зоя добирается самолетом. Спит все два часа – под сверлящий детский плач, раздражающее покашливание и размеренный звук двигателей.
Во сне к ней не приходят ни бабушка, ни Зоя-старшая.
Наверное, к лучшему.
Москва встречает суетой, грубостью и отвратительной погодой.
До Пахринска, сквозь дождь и омертвелую серость, тащится на электричке.
Молчаливый таксист высаживает у безликого, как бетонный блок, здания, окруженного забором с колючей проволокой, и бормочет в воротник: «Хорошего дня!»
Зоя бежит, прикрывая голову портфельчиком, чтобы провалиться в распахнутый рот контрольно-пропускного пункта.
Очки, столы, скамьи.
Зоя веером раскидывает то но одном, то на другом столе документы: истертую на сгибах бабушки Лидину метрику; прозрачные, страшно дотронуться, выписки из церковных книг о прабабушке и прадеде; парадоксально свеженькую справку о рождении Зои (умершим дубликаты метрик, как оказалось, не положены); отцовское свидетельство в коричневом ледерине и, наконец, ее собственное, хрустящее, на зеленом бланке. Бумаги ложатся в нехитрую цепочку, наглядно демонстрирующую течение чугуевской крови.
Покачиваются очки на блестящих носах.
«Запрос вижу. Ответ поступил, рассекречено».
Стучат клавиши, выстукивают: «При-го-вор, при-го-вор».
Журчит принтер.
«Готово. Проверяйте».
Не проверяет: страшно.
Выходит.
