Поглядев на прекрасное платье из бирюзовой шерсти, которое развернула передо мной портниха, я машинально поблагодарила и расплатилась.
Слова цыганки не шли у меня из головы.
В семьдесят втором Линочку выдали замуж. Выдали – и через три года схоронили.
Думала, что справлюсь, расскажу тебе, что да как – и не могу.
Скажу только, что спасли меня тогда Михаил да Ксеня, первая внучка от первой дочери.
Линочку, фарфоровую мою красавицу, съел рак. Страшная болезнь это, Зоюшка. Она не просто изгрызает, она расчеловечивает. Человек уходит медленно, постепенно. Разлагается. Иногда с ума сходит.
Наша Линочка не поддалась, до последнего выторговывала себе недели, дни, часы. Чугуевский характер.
«Я, мам, только того боюсь, что Ксеня моя одна на свете останется».
Я ее утешала. Говорила: не одна будет. Нас, Чугуевых, много, гляди. Справимся.
И плакала, вот там-то на славу наревелась.
Выбегу из палаты и заливаюсь в коридоре. Придумала совать в рот мужской носовой платок, чтоб рева не слышно было. Женского платка маловато, а мужской в самый раз. Сначала тошнит, душит, а потом привыкаешь. Наплачусь, умоюсь наскоро – и обратно.
Лина, конечно, все видела, все понимала. Никакая вода не смоет такие слезы, они жгут, как кислота, опаленный после них, как после верхового пожара. Но я-то знала, что как только перестану умываться, Лина поймет, что вот теперь – все.
Она железная была, моя Лина. Это ей от Зои досталось, не от меня. Как так случилось – не знаю. Возьмет она своей птичьей лапкой мою руку и давай баюкать: «Не плачь, мама».
Я о том думаю, Зоюшка, что зря я ее не окрестила. Сначала не до того было, а потом уж и сама она не захотела бы – пионерка, комсомолка…
Я спросила у батюшки на Слюдянке, правда ли, что некрещеные в ад попадут.
Неправда, говорит.
Отмаливать надо.
Стараюсь.
Люди ошибаются, Зоюшка. Иногда так ошибаются, что вся их жизнь становится либо расплатой, либо раскаянием. Чем моя стала – не мне судить. Нас потом рассудят. Не здесь.
У меня свои погремушки были. Страшные, Зоюшка, погремушки.
Лина умирает, а Тамарке пятнадцать, она окончила восьмой класс и поступает в училище.
Лина умирает, а Вовке в первый класс идти.
Лина умирает, а ее дочери два года.
Меня спас Михаил.
Готовил Лине пюре (она уже почти ничего не ела), помогал Тамарке с уравнениями, ездил с Вовкой за школьной формой, а однажды светлым июльским днем посадил меня в такси.
– Куда?
– Узнаешь.
Он привез меня в «Сосновую балку». Мы прошли через лес. По реке плыли баржи. Лодка лежала на берегу свежепокрашенным брюшком вверх.
Ксеня, сестра твоя, злится на меня, обижается. Ты, говорит, отдала меня отцу с мачехой, а Нинку-то небось взяла потом? Взяла. Предпочла одну другой – наверное, это так выглядит.
Ксеня права, конечно. С мачехой жить не большое счастье.
Отец ее пришел ко мне тогда и сказал, будто речь шла о вещи:
– Забираю или в суд идем?
Я испугалась. Не захотела в суд.
«Не судись никогда, миленькая моя, тяжбы до добра не доводят», – говорила бабушка Настя. Гордилась, что никогда в свидетелях не ходила.
И я отдала Ксеню.
Судиться потом все равно пришлось – с Томкой.
Едва притупилась, перемололась внутри меня смерть Лины, как загремела новая беда, как раз с Томкой.
О ее отце, Нелюбове, я уже и думать забыла, и он меня не тревожил.
Я радовалась, что Томка его не знает, не помнит безобразных сцен и ночного побега к родителям.
«От яблони яблоки, от ели – шишки», – говорила моя бабушка Настя.
Права была бабушка.
Раз Томка пришла из училища веселая, с блестящими глазами. В сумке – кулек барбарисок:
– Угощайся, мам! Не хочешь? Ну ладно.
И еще раз.
И снова.
В привычку вошло.
– Зубы испортишь, если будешь столько карамелек есть.
– Мааам, – глаза завела и убежала гулять с подружкой.
– Лиданя, – Михаил нахмурился, – тебе не кажется, что от нее спиртным пахнет?
– Да барбариски это, – неуверенно сказала я.
Вспомнился Нелюбов. Поначалу он тоже казался чуть более веселым, чем обычно, а потом…
– Не хотел тебе говорить, но у меня пропали деньги. Уже второй раз. Из кармана куртки. Не нравится мне это, Лиданя…
Случился скандал. Томка, от которой (как чувствовала!) в тот день не пахло ничем, кроме моих духов «Быть может», таращила круглые нелюбовские глазки и верещала:
– Водка? Я? Да вы с ума сошли. Вам все кажется… Деньги? Какие деньги? А Вовку вы спрашивали?
– Тома, папа просто беспокоится…
– Никакой он не папа! – припечатала Томка и хлопнула дверью.
И пошла писать губерния!
Томку выгнали из училища.
Томка ночевала в вытрезвителе.
Томка в ресторане ударила женщину сумочкой в лицо – замочек рассек скулу, пришлось накладывать швы. Михаил ходил хлопотать, договариваться миром. Женщина кричала на него, говорила, что шрам останется навсегда.
Томка жила то у одного, то у другого, но в конце концов всегда возвращалась домой.
Ходила полуголая перед Вовкой. Сожгла кастрюлю и чуть не спалила весь дом.
Тащила деньги.
Заложила в ломбард мои кольца и фотоаппарат ФЭД.
Кончилось тем, что ей сняли отдельную комнату в квартире на Щировке, где все жильцы были ей под стать.
