Вернувшись на постоялый двор, Ингвар ощутил, что настало время ужина. В зале набилось полно народу, но несколько свободных столов оставалось. Сперва северянин намеревался сесть к кому-нибудь из товарищей, но увидев, что те сидят уже сложившимися кружками, выбрал один из свободных столов. Тер-Андраника нигде не было видно, а навязываться к людям, с которыми и разговор-то поддержать не сумеешь, казалось как-то глупо. Поэтому он сел один и стал ждать еду, за ужин для всего отряда уже заплатили, и трактирщику оказалось достаточно знака, чтобы всё устроить. Принесли жареное на углях мясо с подливой из приготовленных таким же образом острых овощей. Зная, что перед ним чужестранец, трактирщик гордо произнес: «Хоровац» и не отходил от стола, пока юноша не попробовал кусок и не закивал одобрительно. Мясо и правда оказалось отменным: хорошо пропечённое, однако сочное, с приятным ароматом дыма. По примеру окружающих Ингвар заворачивал куски в очень тонкие пшеничные лепёшки вместе с овощами. Сочетание острого, пресного и солёного оказалось неслыханно вкусным, так что и оторваться нельзя. Наслаждаясь ужином, северянин слушал разговоры вокруг в большинстве своём на незнакомых наречиях, но иногда доносились и уже известные слова. В пути тер-Андраник, видя интерес и способность Ингвара к языкам, начал потихоньку учить его армянскому. Вышло много плодотворнее, чем языковые уроки с Исой, хотя бы из-за того, что теперь общение поддерживалось обоюдным знанием греческого. Юноша делал успехи, хотя, конечно же, объясняться и полностью понимать новый язык он пока не мог.
Вдруг из гула перед ним возник человек, по наружности армянин, который, присев за стол напротив Ингвара, обратился к нему на своём языке. В потоке слов северянин распознал только «гареджур» и «гини», что на армянском означают «пиво» и «вино». Вероятно, незнакомец предлагал выпить, но Ингвару пить без возможности пообщаться не хотелось, он ответил только недавно выученным «я плохо говорю по-армянски» и выражением лица дал понять, что разговор окончен. Человек не стал упорствовать, улыбнулся и сел за другой стол.
Ингвар тем временем прикончил ужин и потягивал из чашки вино – его в этих краях любили больше пива. Как и на улицах, здесь на северянина глазели многие; чтобы отвлечься и не чувствовать себя ярмарочным товаром, юноша и сам решил больше смотреть по сторонам. Люд в заведении тёрся самый разнообразный, многие где-нибудь в другом месте показались бы подозрительными, но тут и говорить о таком бессмысленно – потому как где ещё собираться подозрительным людям, если не в придорожных трактирах. Впрочем, Ингвар нашёл себе зрелище поприятнее: в зале были женщины.
Не считая толстой жены трактирщика, между столами сновали несколько девушек, судя по всему, дочки и служанки хозяина. Они собирали грязную посуду, протирали столешницы, помогали разносить блюда и напитки. Посетители частенько провожали их нецеломудренными взглядами, однако причинить им какую-либо обиду никто не решался: хозяина постоялого двора уважали, а он за такие вещи нещадно выставлял посетителей прочь. Из трёх девушек – одна совсем юна, правильнее назвать её девочкой, а вот другие две уже вошли в возраст и смотрелись если не красавицами, то вполне привлекательными особами. И уж тем более они являлись таковыми для Ингвара, многие месяцы жившего походной жизнью и видавшего женщин только в особенно сладких снах. Обе девушки, темноволосые, кареглазые, сильно напоминали ему ту, убитую в лесу. Ингвар с тревогой отметил, что теперь каждая мысль о женщинах, ведёт его к ней, как бы интереса к прекрасному не потерять… Наблюдал он незаметно, так робкие дети украдкой поглядывают на запретные сласти; если появлялась возможность встретиться взглядом, то всегда отводил глаза. Дома, да и в былых походах, Ингвар не раз убеждался: женщины отчего-то находят его красивым, и всё-таки осознание этого хотя и тешило самолюбие, но никак не влияло на его умение с ними общаться. Нет, конечно же, на славных праздничных играх и вечорах он вместе с остальной ладожской молодежью веселился, однако, когда ему приходилось общаться с девицами лицом к лицу, в одиночку, у него резко возникали сложности даже с построением слов друг за другом. Со временем неловкость проходила, но из-за этого он обычно не стремился к знакомству первым, по крайней мере, если девушка не увлекала его настолько, что и стерпеть нельзя.
В Царьграде один из стражников Ставроса как-то раз взял северянина с собой в публичный дом. Ингвар, тогда ещё совсем подросток, запомнил этот поход надолго, пожалуй, даже навсегда, но желания оказаться там вновь у него не возникало. Чувство чего-то ненастоящего, постановочного преследовало его там повсюду, он будто бы оказался на площадных театральных подмостках. В дальнейшем ему стоило большого труда избавиться от мысли, что теперь он знает о женщинах всё необходимое.