Прятки полностью

— Сказку? — медленно отозвался тот. И пристально посмотрел ему в глаза. Тот глаз, что был у него настоящий, стал свинцово-серым. — Да про что угодно. Про рассветы, бабочек и города… Про тропический сон и злобную вьюгу, — щурился он, — И про то, что одним детям очень нравится издеваться над другими, и как твари и упыри притворяются родителями перед кем-нибудь маленьким и одиноким. И что твари на самом деле гораздо меньше и несчастнее своих птенцов, и боятся играть в настоящие игры в настоящей жизни. — Гримм едва не срывался на крик. — Про несчастную девочку, которая выходит на пути из-за одного… обманщика, про обещания, буквы на руках, про эти проклятые рассветы! И про то, что я наслышан об этом подонке от его игроков, и я долго ждал его… Всё хотел познакомиться. Думал — вот будет кто-нибудь интересный. Он же вроде как легенда, там, у них. Оказалось, нет. — цокнул он. — Просто пустая скорлупка…

Мортимер побледнел. Этот дом разрезал ему горло, и в горле начинало закипать. Все и сразу. Грязь, пыль, духота, бесконечные уродливые комнаты, черт знает какие люди, и все эти дни и ночи, постоянный страх и постоянные загадки этого циклопа, вот он, сидит прямо перед ним и опять издевается. Может, это он все это затеял потехи ради?!

Где-то в доме противно порвалась струна, и Гримм вздрогнул, обернувшись в сторону раненой гитары. На секунду.

Дальше всё получилось как-то само. Дом превратился в нарыв и лопнул. Гримм отшатнулся, хрипя и держась за горло, а рука Мортимера застыла на полпути назад, горя от удара. Одноглазый неловко откашлялся и поправил бандану.

— Н-ну… Неплохо, неплохо, — хрипнул он, — чего-то такого я и ожидал. Ладно, — сказал он, вставая с кресла, — до свидания.

И пошёл прочь из комнаты.

— П-подожди, — прозвенел Яша.

Тот замотал головой.

— Не буду. Ты удивишься, но никому из них не нравилось, когда ты причинял им боль. Они тебе не благодарны. И я тоже.

Яша вдруг опустел. Что-то внутри зашевелилось. Как будто открылось второе дно, и в нем мно-ого-много воспоминаний, ждут пока ты прикоснешься к ним… что за воспоминания? Чьи? Откуда? Из его жизни или чужие? Ползают, как черви. Улыбаются.

— Значит, думаешь, я подонок? — оскалился Морт.

— Я не думаю, — отрезал Гримм, — я знаю. Здесь все — подонки. Ты что, думал, мы здесь куличики лепить собрались? Веселиться, в прятушки играть? Да это же не дом, это — кладбище неронов и гладиаторов, и мы здесь все — на очной ставке, друг перед другом и перед самими собой!

Мортимер согнулся в истерическом смехе. Гримм отвел глаз с презрением.

— А зачем тогда вот это все, а? Это же ты все затеял? Ты тут у нас все знаешь и всеми командуешь. Зачем же так сложно? Ты ж бы мог меня просто там, на входе убить. Это было бы быстрее и проще. Не нужно ждать, пока волк меня сцапает. Не надо изголяться и ломать комедию. Раз — и нет проблем.

Он бредил.

Одноглазый только вздохнул.

— Нет, — спокойной сказал он, разжав кулак. — Играй, как хочешь. Живи, как вздумается.

У двери он, выходя, обернулся.

— Спокойной ночи!

Дверь закачалась на петлях.

***

В коридоре Рыжий с Пятницей тащили какую-то коробку.

Обстановка немного накалилась, но это было не страшно. Дом выдерживал и не такие мелочи. Ему, в общем-то, было все равно.

— Что случилось? — спросила Кира, когда заплаканный Яша выбрался из комнаты.

На секунду ему остро захотелось избить ее. Он отвёл глаза и прохрипел:

— Гримм случился.

— Мм, — мекнула она с пониманием. — Тогда ясно. Не волнуйся. Все мы, — кряхнула она, подхватив поудобнее коробку, — рано или поздно выговариваемся Гримму.

— Ты не поняла, — отрезал он и пошёл прочь.

Он-то понял.

.

Гамельнский поезд

Память, как известно, есть причудливое отражение реальности. В то время, как один игрок шёл, не глядя, куда, по коридорам одного дома, его воспоминания брели по другой дороге. В них он с облегчением возвращается из наружного мира домой. Спешно проходит вглубь квартиры. Запирается в комнате за любимой оранжевой дверью со стеклянной вставкой и забывает кормить кота. Он садится перед компьютером и пребывает так до самой ночи, слушает музыку, иногда отвлекаясь на рисунок шариковой ручкой в чёрном блокнотике. Он рисует Луну, провода и рыб, плавающих между ними.

Его семья — его беседа. Бесконечные разговоры, сближающие детей разных городов теснее, чем сближала постель его собственных родителей. Смайлики-звездочки. Истории, капс лок и самодельные мемы. Чай.

Это был его дом, похожий, как и квартира, в которой он жил, на больницу. Но если в помещении, условно называвшемся домом, средь родительских коридоров и кухонь, он чувствовал себя как на операционном столе, связанным, голым перед сотней шприцов — то, когда он оказывался в родной комнате, закрывал дверь наружу и открывал им — он был в тепле. Более того — он был свободен.

В тот март ему должно было исполниться девятнадцать.