— Нет, Зак. — На этот раз тон мой был безапелляционен. — Я обещаю позвонить тебе, когда мы получим дату вынесения приговора, ты сможешь зачитать свое заявление в суде.
Зак мог ответить, что будет держаться стойко. Но, когда отвернулся от окна, смотрел на меня так, будто в этот момент увидел перед собой свою дочь.
— Столько лет утекло, а ты отлично выглядишь. Грусть по-прежнему живет в твоей душе, но влюбленность осветила тебя. И климат пустыни к тебе милостив.
— Может, и так, зато стоимость увлажняющего крема меня просто убивает, — отшутилась я. Частенько шучу, когда испытываю неловкость.
— Тебе, наверное, пора, — заметил он.
— Вообще-то, нет. — Я подошла к столу, на котором оставили поднос. — Давай налью тебе кофе. Ты пьешь черный с заменителем сахара?
Зак покачал головой, не в силах скрыть легкого раздражения моей заботливостью.
— Раз уж ты не уходишь, я тебе кое-что покажу.
Он заковылял — бог ты мой, заковылял, а ведь ему только пятьдесят три! — назад к кровати, на которую бросил свою черную сумку. Дернув молнию бокового кармана, вытащил фотографию Джессики и протянул мне.
Девушка была запечатлена рядом с пестрой штукой неясной формы, занимавшей две трети снимка, оставляя треть ее фигурке с краю.
— Это последний ее снимок, сделанный на фестивале воздушных шаров в Альбукерке. Не лучшая, конечно, фотография, но самая ее последняя.
Я внимательно рассматривала портрет шестнадцать на двадцать сантиметров, аккуратно ламинированный, не забирая из его рук, не зная, что сказать. Говорят, женщины всегда находят нужные слова в такие моменты, но я к подобному типу особ, наверное, не принадлежу. Спустя несколько секунд он, кажется, осознал, что больше ничего не будет сделано или сказано, и прислонил ее к лампе у изголовья кровати.
Показалось, что это все, но Зак залез в тот же карман и вытащил десяток открыток. На этот раз я все поняла еще до того, как он начал говорить. С момента исчезновения Джессики Зак все эти месяцы и годы периодически получал открытки. Четыре из них я помнила очень хорошо: фотография улыбающегося аллигатора из Флориды, одинокий трубач в Новом Орлеане, «Привет» из Карлсбадских пещер и макроснимок скорпиона. И каждая из них хранила одно и то же послание: «Замечательно провожу время с моим новым другом. Жаль, тебя нет рядом. С любовью, Джессика».
Я помнила те часы, что мы потеряли на лабораторные анализы и исследование документов. Поиски отпечатков пальцев, надежды на ДНК на почтовых марках открыток, всякий раз тонких и на совесть приклеенных. Мы вычисляли почтовые отделения, опрашивали их персонал, бросались сломя голову в места отправления, указанные на открытках. Текст и адрес были распечатаны с компьютера и прилеплены к открытке прозрачным скотчем. Да, мы проверяли обе стороны скотча на предмет отпечатков.
По роду службы мне приходилось сталкиваться с законченными ублюдками, но тот, кто слал эти открытки после смерти Джессики Робертсон, худший, кого я знала. Мало ему было замучить, изнасиловать и убить ее. Этот выродок, может оттого, что жертва была агентом ФБР, продлевал ужас, издеваясь и мучая еще и родных.
Я вспомнила о мужчине, с которым познакомилась вчера, — с тем, что сознался в двух преступлениях. Попробовала представить его за подобным занятием и возненавидела его еще сильнее.
— Ты по-прежнему получаешь их? — глупо спросила я, держа открытки в руке и не пытаясь рассмотреть каждую в отдельности.
— Наверное, мне следовало переправлять вам их сразу же по получении. Но толку от них было мало, ведь так?
— Так. Ничего у нас не вышло.
— А когда Елена ушла от меня и некому стало плакать, я начал ловить себя на том, что жду их. — Зак смотрел на меня, словно спрашивая, понимаю ли я, что он чувствует. Я сказала, что понимаю, ответ как будто подбодрил его. — Так я и пристрастился думать, что они на самом деле от Джессики.
— Когда пришла последняя?
Он потасовал открытки и вытянул одну, показав мне почтовую марку:
— Пару месяцев назад — вот эта.
— Они… — Я замолчала, высчитывая хронологию передвижений Флойда Линча: отправлена более чем за месяц до того, как его взяли.
Зак мягко шикнул на меня.
— Бриджид, я тебя люблю, — произнес он.
— И я тебя, Зак, — отозвалась я.
Это был один из тех рефлекторных моментов, когда тебе говорят эти слова, и ты говоришь такие же в ответ, и никто не знает, что сказанное на самом деле значит. Но оно не вредит никому.
— А теперь проваливай к чертям и оставь меня одного, — скомандовал он тоном крутого парня, протягивая руку за открытками.
Заметив, что пюре на подносе выглядит очень аппетитно, я пообещала ему позвонить утром, а еще — позаботиться о документах, которые потребуются, чтобы забрать Джессику у судебного патологоанатома. И спросила, не будет ли он против, если я заберу открытки.
Наверное, после увиденного тела дочери они потеряли для него свою ценность, и он отдал их. Я убрала открытки в боковой карман сумки с таким почтением, будто они и в самом деле от Джессики.
