– Тогда ты никогда не возляжешь со мною на брачное ложе, – просто отвечает Пенелопа. – Амфином тоже хорошо умеет управляться с копьем и может собрать воинов. Он вряд ли сможет победить тебя в честном поединке, но я устрою, чтобы честного поединка между вами не вышло. Ну же, будь разумен, это сходная цена за Итаку. Откажись от служанки, отошли ее на какой-нибудь хутор, и ты царь.
– Я сделаю ее свободной.
– Нет, – отвечает Пенелопа, рассматривая ногти так, будто внезапно увидела на них какое-то пятнышко, – не сделаешь.
– Я поклялся, что освобожу ее.
– Тогда придется нарушить эту клятву. Я уверена, что это будет несложно. Она всего лишь рабыня.
Тут Андремон начинает ходить туда-сюда. Несколько шагов налево. Несколько шагов направо. Зевс тоже раньше так вышагивал, размышляя о великих и важных делах. Ему казалось, что само это действие – двигаться, ходить – заставляет его казаться умнее, чем если бы он просто стоял, приоткрыв рот, подняв глаза и задумавшись. Вождь должен выглядеть так, будто его мысль – живая, сильная вещь, которая наполняет все его тело, всю его мощь. Многие тратят больше энергии на то, чтобы изобразить мыслительную деятельность, чем на мышление как таковое.
Чего у Афины не отнимешь – она не боится просто думать стоя.
Андремон приходит к решению, оно драматичное, и он выпячивает подбородок, раздувает грудь и не смотрит Леанире в глаза.
– Хорошо, – говорит он. – Ради Итаки. Ради царства. Договорились.
Леанира не ахает, не сгибается пополам от боли. Разбитая надежда впивается осколками, но она этого ждала. Просто снова началась та жизнь, которая, как она знала, предначертана ей; это должно было кончиться и кончилось. Просто все стало как было. Надежда была мерцающим, обманчивым призраком, обманщицей. Леанира прикрывает глаза и, вздохнув тише шепота, отпускает ее.
Андремон не смотрит в ее сторону, делает шаг к Пенелопе – может, чтобы схватить за руку, а может, о ужас, скрепить сделку поцелуем. Она отступает, подняв ладонь.
– Есть еще кое-что, – говорит она, а он со свистом выдыхает воздух сквозь сжатые зубы. – На наши берега нападают иллирийцы. Каждое полнолуние. Сначала Лефкада, потом Фенера. Они, похоже, знают, где что находится в моем царстве, а также куда ударить, где наши уязвимые места. Ходит слух, что в Фенере им кто-то помог: стоял на скалах и показывал, куда плыть. Конечно, они могли получить сведения от тех многочисленных купцов и торговцев, что проходят через мои гавани, но я подозреваю, даже уверена, что они получают их из более близкого источника. И я спрашиваю себя: почему они нападают и ничего не требуют? Даже иллирийцы знают, как играть в эту игру: ее смысл – получить деньги за то, чтобы не нападать, а не по-настоящему ставить под угрозу свою жизнь в морском походе. Где же предложения, попытки продать мне защиту моих подданных в обмен на мои немногочисленные богатства? И я замечаю, Андремон, что ты настойчивее всех хотел поговорить со мной.
– Я никогда не был терпелив, – отвечает он. – На Итаке должен быть царь.
– Ты нетерпелив, да, то-то и оно. Терпение – это очень непростое дело. Остальные готовы постепенно делать меня нищей, пожирая все, что у меня есть, готовы пить мое вино и сношать моих рабынь до тех пор, пока мое терпение не истощится. Но не ты. Что, интересно, смог бы ты сделать, чтобы… ускорить дело? Ты ведь воевал под Троей, знаешь многих воинов, которые и сами голодны, и жадны теперь, когда война закончена. Я предполагаю, было бы достаточно несложно нашептать им, что здесь есть чем поживиться. Либо выгода от легкого грабежа и удачных набегов, либо выгода от откупа, который я должна буду заплатить, достав золото из какой-то своей загадочной сокровищницы, о которой знают все, кроме меня самой. Или, может быть, выгода от получения всего царства разом, когда оно окажется во власти их старого товарища и друга? В любом случае это легкая добыча для голодных мужчин.
Андремон облизывает губы. Он не так хорошо умеет хитрить, как сам думает, потому что каждый раз облизывает губы, когда решает, солгать или сказать правду. Антиной, который имеет талант к игре в кости, давно это подметил, и это одна из тех немногих тайн, что он не выболтал своим товарищам по игре.
– Когда я стану царем, – говорит Андремон наконец, – я могу пообещать тебе, что иллирийцы не будут грабить наши берега.
