Помимо прочих, развод отнял у нее еще одно важное преимущество – уходить домой, когда пожелает, если занятий нет. В бытность ее генеральской женой уроки ей ставили очень удобно, так что в полдень она обычно была уже свободна, шла домой, спокойно готовила обед, а к четырем возвращалась в школу, чтобы провести дополнительные занятия с теми, кто хотел. Теперь эта синекура накрылась медным тазом. Расписание у нее стало дырявое, как швейцарский сыр, а завуч вдруг сделалась рьяной поборницей трудовой дисциплины и тщательно следила, чтобы Олеся не покидала школу ни на секунду раньше официального окончания рабочего дня. Впрочем, готовить обед все равно теперь некому, так что не страшно. Олеся уходила даже чуть позже остальных, чтобы не сталкиваться с коллегами в учительском гардеробе.
Сегодня он, слава богу, оказался пуст, так что можно спокойно переодеться перед зеркалом. После развода Олеся не носила в школу шубу, отчасти потому, что несколько раз находила ее сброшенной на пол, как бы случайно, но главное, норка – это для солидной жены и матери семейства, а она больше ею не являлась. Надевая шубу, Олеся сразу начинала чувствовать себя бесстыжей самозванкой, а в этом году стоптанные сапоги окончательно поставили на шубе крест. Она так и осталась висеть в специальном бумажном пакете, пересыпанная нафталином и лавандой в ожидании… Да черт знает в ожидании чего. К счастью, у нее с лучших времен остался финский пуховик, специально купленный для будущей дачи. А теперь осталось в нем только на работу ходить.
От этой мысли Олеся замерла, буквально как громом пораженная. Рука застыла у воротника, так и не застегнув верхней кнопочки. Благородный муж ушел с одним чемоданом… Маленькая поправочка, не ушел, а уехал на серебристой «Волге», купленной за год до развода, и в чемодане унес не только трусы, бритву и зубную щетку, а еще здоровенный участок на Карельском перешейке, на котором стройбатовцы вовсю рыли яму под фундамент.
Тогда Олеся, пребывая, с одной стороны, в горе, а с другой – в восхищении, что муж не стал разменивать квартиру (кстати, доставшуюся ей от родителей), что не подумала об этих нюансах. Водит в семье только он, значит, и машина его, участок получил тоже он от Министерства обороны, и стройкой она, слабая и бедная женщина, ясное дело, не будет заниматься. Значит, она на это никакого права не имеет, а дети все равно наследники.
Саша уже принес гигантскую жертву, что выписался из квартиры, думала она, пока сын ей не объяснил, что так папе было выгодно. Оставшись на улице, он тут же, как молодой генерал, получил новое жилье, соответствующее своему статусу, а если бы стал бороться с бывшей женой за квадратные метры, то при разделе мог рассчитывать максимум на неплохую комнату в коммуналке.
Черт возьми, получается, Саша обвел ее вокруг пальца. Серьезно так, тысяч на пять минимум. Ну ладно, на четыре, если включить в делимое имущество еще пресловутую шубу и драгоценности, которые он ей дарил, но все равно много. Примерно полторы тысячи пар колготок…
Олеся усмехнулась. Если она не ошиблась в расчетах, то около пяти лет могла бы ходить шикарной советской женщиной, которая, как известно, отличается тем, что носит под брюками целые чулки.
Да в принципе, черт с ними, с колготками и деньгами. Только обидно, что объегоривший ее муж изображает из себя бессребреника, романтика и благодетеля, а товарищи ему охотно верят.
Брошенный в зеркало взгляд поймал женщину с таким странным выражением лица, что Олеся засмеялась. «И ведь в лоб не влетит этим бывшим друзьям и подружкам, когда они приедут на дачное новоселье, что отдыхают они на куске того самого «всего», что Саша якобы оставил постылой старой супруге», – подумала она неожиданно весело.
– Олеся Михайловна?
Внезапно появившийся в гардеробе Артем Степанович протянул руку за болоньевой курткой невыносимо скучного синего цвета, что выдавало в ней бесспорно отечественное происхождение. Вообще, при взгляде на продукцию советской легкой промышленности создавалось полное впечатление, что специалисты, занятые в ней, изучают всего три специальности: уныние, отвращение и халтура. Еще немножко ненависть к человечеству, но она в принципе приходит сама.
«А ведь придется скоро и мне опуститься до такого, – вздохнула Олеся, наблюдая, как Вихров меняет кеды на тяжелые черные ботинки, страшные, но начищенные до зеркального блеска. – На импортные шмотки нет больше ни связей, ни денег. Аккуратно надо носить. Сапоги если как следует намазать кремом, как вот у него, то они сойдут еще за приличные».
– Что смеетесь, Олеся Михайловна? – спросил Артем Степанович, улыбаясь, отчего резкие морщины будто перечеркнули его обветренную физиономию.
– Да так, ничего, своим мыслям.
– Это здорово, – сказал он по-детски и распахнул перед нею дверь. – Вы к метро?
Чтобы попасть домой, Олесе надо было только двор пересечь, но почему-то она сказала, что да, к метро.
