– А если девушка ни при чем, просто партийная верхушка вступилась за своего собрата?
– Ира, его арестовали! Неделю держали в КПЗ, выбивали показания, и ваша партийная верхушка даже не почесалась. А когда всплывает эта Марина, то есть вырисовывается как минимум убедительный мотив, следователи вместо того, чтобы развести прелюбодеев по разным кабинетам и начать игру «кто кого быстрее сдаст», почему-то с извинениями выпускают Чернова на свободу. Вы меня простите, но другого объяснения этому идиотизму придумать не могу.
– А мы с вами, кстати, можем это точно выяснить. – Ирина принесла в кухню телефонный аппарат и записную книжку. – И даже убьем как минимум двух зайцев. А то и трех.
С секретарем суда Леной, чей муж вел дело об исчезновении Черновой, у Ирины сохранились теплые отношения после перехода на новую работу. Они не дружили, но иногда перезванивались, поздравляли друг друга с праздниками, обменивались детскими вещами. Девяносто процентов заслуг в этом принадлежали Лене, которая считала Ирину своей наставницей, хотя она только уговорила девушку поступить на заочное отделение юрфака.
Учеба, прерванная двумя академками по уходу за детьми, продолжалась до сих пор, а Ирина как раз думала, что делать с обнаруженными на антресолях конспектами и кое-какими книжками по специальности. Выбрасывать жалко, а хранить тоже смысла особого нет. Пару тетрадей оставить на память, а остальное вроде бы и не нужно для работы, и сентиментальных воспоминаний тоже не навевает, но отнести в мусорный бак как-то рука не поднимается.
Сейчас нашелся почти идеальный выход.
Лена получит хорошее подспорье для занятий, а Ирина – свободное место в квартире и ценную информацию, которую выпытает у Лениного мужа Сани, когда тот прикатит за книжками и конспектами.
– Крючок с наживкой заброшен, теперь остается только ждать, – сказала Ирина, повесив трубку.
– Надо бы еще со второй свидетельницей пообщаться, – Гортензия Андреевна аккуратно приподняла уголок полотенца на миске с тестом: – Ну, пусть еще подойдет.
– Пусть подойдет.
Ирина поставила чайник и быстро протерла стол.
– У меня завтра четыре урока, так что успеем обернуться, пока Володя в садике. Легенду предлагаю стандартную – вы пишете диссертацию, посвященную свидетельским показаниям, и вам надо кое-что уточнить.
– А вы?
– А я ваша бабушка, которая вас конвоирует на случай, если вы вдруг начнете рожать.
– А если нас засечет Чернов? Мало ли, на больничном или отгул взял?
Гортензия Андреевна пожала плечами:
– Мы и ему про диссертацию прогоним.
– И он, конечно же, поверит.
– А и не поверит, что сделает? Вы в декрете и можете заниматься чем угодно. А потом, Ирочка, вероятность провала стремится к нулю. Анисимова сказала, что после исчезновения жены он дома практически не бывает. Так, наведывается пару раз в месяц, да и все.
– Интересно, а где же он живет?
– Где-где? У женщины, наверное.
Ирина вздохнула:
– Наверное… Что ж, теперь моими стараниями ему больше не надо прятать свою любовь, и он свободно приведет новую хозяйку в родной дом.
– Ну, будем надеяться, что он не завтра это сделает. А нам с вами обязательно надо поговорить с соседкой. Если она убирала у Черновых, то ей точно есть что рассказать.
Олеся искренне хотела влиться в коллектив, как советовал Артем Степанович, но пока не видела пути реализации этой амбициозной задачи. Принесла в учительскую банку бразильского кофе, последнее напоминание о былой роскоши, та так и стояла нетронутая, коллеги будто не слышали ее робкого «угощайтесь, пожалуйста».
Когда обсуждали концерт Раймонда Паулса, показанный накануне по телевизору, Олеся вмешалась в беседу с замечанием, что Вайкуле нравится ей больше Пугачевой, а коллеги ничего не ответили и тут же перевели разговор на другую тему.
Решив не сдаваться, Олеся испекла свое фирменное шоколадное печенье, и, аккуратно сложив в нарядную коробку из-под ленинградского зефира, принесла на работу.
Коллектив отреагировал неоднозначно. Молодая англичанка хихикнула:
– Что, опять «Самую обаятельную и привлекательную» по телику показывали? И кто мишень, Олеся Михайловна?
Не успела Олеся придумать достойный ответ (впрочем, она бы все равно не успела), как завуч нарочито случайным движением бедра смахнула со стола коробку. Печенье разлетелось по всей учительской.
– Ой, как жаль, – вздохнула завуч, – но я уверена, что ваша выпечка была просто изумительная.
– Ничего страшного, – пробормотала Олеся.
– А что ж вы сидите? Собирайте.
– Я?
Завуч улыбнулась:
– Так это же ваше печенье.
Наверное, стоило послушаться, но внезапно Олеся осознала, что еще одно унижение она вынести не в состоянии. Просто чисто физически. Ползать на корточках на глазах всего педсостава она не станет.
– Вы уронили, Зоя Семеновна, вам и убирать, – сказала она.
В учительской повисла тревожная тишина. Некоторое время завуч испепеляла ее взглядом, но, видя, что строптивая ритмичка не сдается, продолжала:
– Это вы поставили вашу коробку так, что не пройти.
Сказать «простите, что не учла ваших габаритов» хотелось так сильно, что пришлось прикусить губу и уставиться в окно.
