И пошел по взвода́м пересуд:Мол, Артем не пропал — где-то тут.Будто ранен: нога иль рука.Мол, беда уж не так велика.— Что ж, поправится — явится. Да.— А еще ему деться куда?— Уж Артем — он придет завсегда.— Без десанта — орел без гнезда…Пущен слух от соседа к соседу,По взводам провернули беседу,Посвятили собрание вродеНа переднем краю, в третьем взводе.Выступали там три краснофлотца.Выступает один и клянется:— Пусть волна черноморская знает,Балаклавская чайка услышитМоряка нерушимое слово.Краснофлотец, он честь не роняет:Он воюет, покудова дышит,Мстит за друга свово дорогого…—И второй поднимается следом:— Говорю перед всем белым светом,Что своей, этой самой рукоюЯ фашизм навсегда успокою.Пусть товарищ Артем это знает,Пусть он рану свою заживляет…—Третий друг на язык был не боек,А сказал хлеще первых обоих:— Мне бы только дойти до Берлину,Я, мол, душу из Гитлера выну!..—Ну, конечно, об этой беседеПрописали во флотской газете.А волна, говорить мастерица,Обо всем рассказала сестрицам,Да и чайка на всю БалаклавуРаззвонила Артемову славу.И братва, что с Артемом дружила,Про товарища песню сложилаНа старинный мотив черноморскийИ на новый манер комсомольский:«Матрос-черноморец, широкая кость,В донецкой степи воевал,И немец узнал краснофлотскую злостьИ черною смертью прозвал.С тех пор как закрылся знакомый маякСуровой донецкой грядой,Никто не слыхал, как смеется моряк,И молча кидался он в бой.Он писем домой не писал никогда,Как будто забыл о былом, —Во сне ему снилась морская водаИ чайка махала крылом…»4
