— Я держала её сумку, а она подумала, что я хочу её стащить.
Аня смеётся так, что чуть не сползает со стула:
— Крепись,— говорит она,— ещё и не такую реакцию увидишь.
Какой-то малыш лет трёх в цветном комбинезоне берёт со стола родителей ломоть торта, тут же испачкавшись в креме по локти, и отправляется в путешествие по проходам между столиками; засовывает в рот слишком большой кусок, давится и замирает с испуганными глазами — не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Лина прикрывает глаза, осторожно перемещается в мальчишку, заставляет его задержать дыхание полностью и с силой откашляться, не вдыхая: злополучный кусочек торта — с орехами и хлопьями — тут же вылетает и оказывается на полу; малыш начинает реветь, и тогда только родители бегут к нему, а Лина открывает глаза: Аня щёлкает её по носу пальцем и сердито шепчет:
— Ты чего? У всех на виду?
Лина показывает ей язык и продолжает расправляться со своим пирожным:
— Чёрт. У него вкуснее.
Аня улыбается и добавляет тихо:
— Но молодец. Оперативно. Я даже не заметила. Это всё потому что ты мужик, мужики всегда сильнее.
Лина едва не опрокидывает кофе от смеха.
7.
«Самое тёплое воспоминание за всё время — самое мимолётное. Я переместилась в тело какого-то двадцатипятилетнего юноши, который неудачно экспериментировал с веществами, и попала в переделку: поехала развеяться и подлечить тело, но по дороге встретилась с молоденькой девочкой, лет четырнадцати. Она опоздала на поезд, потеряла багаж, сумела сбежать от каких-то ночных идиотов. Мы нашли её багаж — ночью, под дождём, обежали десяток учреждений; посадили на поезд, и всю дорогу девочка не садилась, а стояла около меня: одну ладошку положила мне на плечо, а вторую на голову, прижав к себе, так, что я боялась (боялся) дышать. И руки у неё тёплые-тёплые. Она улыбалась не столько мне, сколько своим мыслям. Но, увидев маму, бросилась к ней, едва не забыв чемодан».
Когда Аня ночует у родителей Ани, Лина читает и перечитывает синий дневник. В нём хранятся почти три сотни коротких историй, и девушка никак не может уложить в голове, как всё это могло получиться, если Ане — тогда ещё Лине — не больше шестнадцати лет. А потом понимает, что и до Ангелины эта удивительная девушка была где-то. Вот бы найти её более старые дневники? Удивительно, но почерк везде почти одинаковый, ровный, но чуть торопливый; и маленькие смешные рисунки на полях.
В лунном свете странички дневника ещё более таинственные. Лина запоминает все истории дословно. И неторопливо пьёт остывший чай, не включая свет на кухне.
— Если будет нужно не идти в школу, в верхнем ящике стола куча справок: просто подделай подпись,— как-то сказала Аня. Поэтому в школу Лина который день не ходит — точнее, один раз попробовала, но ничего нового для себя не узнала, да и внимания на неё почти никто не обратил.
На следующий день — Аня ушла в школу, а Лина нет — девушка стоит на балконе и смотрит, как молодая женщина в бордовой одежде гуляет с привычной бордовой коляской. Солнце печёт очень сильно, и хорошо, что гуляют они с ребёнком в редкой тени деревьев у дома. Но — чёрные как смоль волосы наверняка раскалённые — женщина садится на корточки, и Лина понимает, что не просто отдохнуть. Марина, её зовут Марина, вспоминает она, из третьего подъезда; девушка ложится на пол прямо тут, на балконе, чтобы не удариться, и прикрывает глаза; видит коляску в мареве, заставляет себя на аллейке подняться на ноги, вся мокрая от пота, тащит коляску за собой, в тень от дома на газон, и тогда уже садится прямо на траву. Прохладная от тени трава приятна рукам и ногам, и дыхание постепенно выравнивается; Марина возвращается в сознание окончательно, а Лина открывает глаза на балконе и, осторожно поднявшись, смотрит: через десять или пятнадцать минут женщина в бордовом тихо возвращается домой и катит перед собой коляску.
8.
Льёт дождь, погода хмурая и серая, не майская совсем; и неожиданно Лина чувствует сильную боль в спине, такую, что хочется лечь и не вставать, и Аня испуганно смотрит на неё, прибежав из ванной, вся мокрая.
— Спина заболела, а потом всё отпустило. Это значит, что всё?
Аня ничего не отвечает.
— Ответь мне. Это значит, что меня больше нет?
Аня подходит и обнимает её, чувствуя себя неловко: она не успела даже полотенцем обернуться. Но Лина крепко прижимает её к себе, и Аня понимает, что говорить ничего не требуется.
— Нам необходимо напиться,— сообщает Лина.
— Да,— горячо поддерживает Аня,— только у меня дома ни капли спиртного. И у Ани дома тоже, всё родители с собой забрали.
— Что же делать? — тихо спрашивает Лина.
— Доверься мне.
И Аня уже одевается, наскоро вытершись полотенцем.
