Необычность взгляда Бергсона на время состоит в том, что он отнес его к человеку, поведение которого в позитивистском знании не входит в предмет науки, не влияет на познание. Позитивизм Огюста Конта обобщил множество прежних разных утверждений о человеке – простом наблюдателе, познающем субъекте, резко отделенном от объекта границей своих познающих приборов и не влияющий на объект. Более того, старающимся исключить всякое влияние, предпринимающем специальные усилия, чтобы освободиться от такого воздействия, поскольку оно искажает результаты испытания. Позитивная наука считает, что нужно познавать предмет, каков он есть “на самом деле”, то есть разгадывает “вещь в себе”. Развитие биологии в девятнадцатом веке, описание огромного разнообразия живых существ как естественных тел и явлений и в особенности появление психологии как науки изменило всю познавательную ситуацию. Человек из субъекта превратился в объект науки, а в размышлениях наиболее проницательных мыслителей – в действующий орган природы. Его разум – тоже явление природы, как и все остальное и потому принадлежащее ему время по праву может считаться таким же явлением природы, как и все остальное.
И мы видим теперь, после Бергсона, как прав был Ньютон, чьи слова из “Начал” приведены в эпиграфе к этой главе, когда утверждал, что в разуме и Бога, и человека длительности и протяженности нет. Интуиция Ньютона позволила ему почувствовать те одновременности, о которых говорит Бергсон –
Ведь когда Бергсон утверждает, что человек в своей познающей и творящей деятельности находит в глубине своей натуры готовый числовой ряд, точки одновременности, которые он превращает в инструменты науки, разлагая снова на точки следования времени и точки пространства, необходимо дать себе отчет, а кто же является в данном случае наблюдателем. Некто, кто наблюдает течение времени, пытается наблюдать, в глубине своего существа должен иметь другую скорость и иные отличительные свойства для сравнения. Кто же этот некто? Наши мысли? Субъект? Личность человека?
Об этой главной особенности человека, о двойственности его природы, временной и вневременной, мы будем говорить в 21-й главе этого исследования.
Но если интуитивное подлинное время неотчетливо и несознательно, то что собой представляет вторая сторона времени – относительное или исчисление одновременности, о котором говорит Бергсон по отношению к господствующему научному направлению – механическому. Одновременности какого времени оно исчисляет?
Если мы признаем правоту Бергсона в определении времени, что же тогда измеряет механика, когда она измеряет время? Она исчисляет не время как таковое, а точки одновременности. Она за время принимает отметины, которые наше сознание расставляет в темном и спонтанном ходе внутренней длительности, внутреннего дления. Идеализированные остановки времени, бесконечное количество различных операций с ним, превратившемся в зеноновскую модель нашего внутреннего качества, в инструмент науки и общественной жизни.
И эта операция прекрасно используется в науке. После того, как механика была обработана Эйлером и другими механицистами, и время в каждом отдельном исследовании в отличие от идеи Ньютона стало всего лишь частью какого-то всеобъемлющего и всеобщего, равномерно и одновременно будто бы идущего повсюду времени материального мира, подчиняющегося однообразно действующим законам, после этого точки одновременности исчисляются в каждом уравнении, где используется символ “t”.
Бергсон прекрасно показал это в сочинении “Длительность и одновременность” (Бергсон, 1923). В.И. Вернадский утверждал, что в названии книги слово “dure e” следует читать не как “длительность” а как “дление”. Мы увидим в главах, посвященных Вернадскому, какой глубокий смысл имеет это на первый взгляд незначительное отличие и к каким далеко идущим следствиям оно ведет.
