Если бы сфера его господства была меньше — например, такой, как у средневековых королей Франции, которые предоставляли своим вассалам функции власти, а тем самым и самостоятельную власть и авторитет в обширных областях государства, — тогда и степень его ответственности была бы меньше. Небольшую область относительно легко контролировать, и число людей, которые оттуда обращаются к властителю с просьбами или за советом, никак не может быть слишком велико. Чем больше сфера господства, тем большим — уже в силу количества тех людей, которые зависят от него, окружают его и перед которыми он все еще остается только индивидом, — будет давление, оказываемое сферой господства на самого властителя. Значит, больше будет и его ответственность, при условии, что властитель по традиции попытается сам, единолично управлять этой обширной структурой так же, как управлял более узкой, а именно — как домохозяин во всей стране. Одновременно с этим давлением будет нарастать и напряжение сил, необходимое для него, чтобы удовлетворить те требования, которые предъявляет к нему его функция и которые он в то же время предъявляет себе сам. Чем больше страна, тем больше «репутация» ее властителя, но тем больше требуется сил на ее поддержание и тем сильнее механизмы принуждения, которым он подвержен Эти кет и церемониал, которым должны соответствовать все его действия и при помощи которых среди толпы окружающих его людей точно устанавливается дистанция, которую он должен соблюдать в отношении к ним и они в отношении к нему, являются с точки зрения инструментов господства формами выражения принуждения, оказываемого господством на его обладателя.
«У короля было все, кроме удовольствий и частной жизни», — говорит Лабрюйер[137]. Власть короля заставляет его по минутам расписывать всю свою жизнь, и это принуждение опирается не только на необходимость поддержания в полном объеме потестарных возможностей его положения, но и на указанную выше потребность «славы», на жажду престижа. Побуждаемый ею, Людовик XIV, может быть, последним принял на себя в полной мере согласованность всей своей жизни согласно с той старинной традицией, в соответствии с которой функции домохозяина и властелина страны в положении короля еще не были строго дифференцированы. Символом этого можно считать расположение и функцию его спальни, которые послужили поводом для рассуждений в этой главе. У короля в Версальском дворце едва ли было хоть что-нибудь, что можно было бы назвать «частными покоями». Если он желал избегнуть навязанного этикета, подчинявшего себе его жизнь в Версале, то он отправлялся в Марли или в какой-нибудь другой из своих загородных дворцов, где этикет и церемониал были не столь тягостны, как в Версале, будучи, впрочем, и там достаточно обременительными для человека нашего времени.
Напротив, Людовик XV, следуя часто упоминавшейся выше тенденции к ослаблению общественных связей, покинул спальню Людовика XIV и велел устроить себе у бокового фасада мраморного двора анфиладу комнат более интимных и не столь ориентированных на внешнее представительство — свои «частные покой». Здесь началась постепенная дифференциация государства и личности короля, в результате чего государство или народ оказались, наконец, самоцелью, а его верховный руководитель — носителем функции власти, имеющим не только публичную, но и частную жизнь.
Как видим, положение Людовика XIV как короля служит хорошим примером возможного единства двух феноменов. Если не принимать во внимание доступные наблюдению явления (то есть при чисто философском рассмотрении), эти феномены могут показаться совершенно не сочетаемыми друг с другом. С одной стороны, это масштаб сферы, в которой он мог принимать решения (она часто понимается как «индивидуальная свобода»). С другой стороны, степень зависимости короля от других индивидов, от тех принуждающих обстоятельств, которым он вынужден был подчиниться, и от обязанностей, которые он должен был возложить на себя. В случае Людовика XIV эти кажущиеся противоречия были двумя сторонами одного и того же явления.
