– Помнится мне, – сказал синьор Гаспаро, – что, когда вчера эти господа рассуждали о качествах придворного, им захотелось, чтобы он был влюбленным. Но, подводя итог всему сказанному вплоть до последнего момента, можно признать почти необходимым, чтобы придворный, своей доблестью и авторитетом способный вести государя к добродетели, был человеком в возрасте; ибо лишь в весьма редких случаях мудрость опережает годы – и особенно в тех вещах, которые постигаются опытом. Не знаю, прилично ли ему, уже пожилому, быть влюбленным? Ведь, как уже говорилось сегодня, любовь стариков не красит, и то, как молодые проявляют нежность, любезность, утонченность, столь приятные женщинам, в стариках выглядит безрассудством, смешными глупостями, вызывающими у женщин отвращение, а у всех прочих смех. Так что, если бы этот ваш Аристотель, старый придворный, был влюблен и выделывал то же, что и юные влюбленные вроде тех, которых нам приходилось видеть в наши времена, – боюсь, у него вылетели бы из головы все поучения, заготовленные для государя, и, возможно, мальчишки свистели бы ему вослед, а у женщин не было бы лучшей забавы, чем насмехаться над ним.
Синьор Оттавиано невозмутимо ответил:
– Если все другие качества, рекомендованные придворному, приличны ему, будь он даже стар, не думаю, что мы должны лишать его и счастья любви.
– Как раз наоборот, – возразил синьор Гаспаро, – отняв у него эту любовь, мы придадим ему сугубое совершенство и позволим жить счастливо, без бед и превратностей.
Но тут в разговор вступил мессер Пьетро Бембо:
– Разве вы забыли, синьор Гаспаро, что синьор Оттавиано, хоть он и не большой знаток в любовных делах, несколько вечеров назад говорил нам, что влюбленные подчас готовы называть сладостными презрение и гнев, раздоры и муки, которые они терпят от женщин, и спрашивал, кто бы разъяснил ему, в чем находят они эту сладость?
Стало быть, если бы наш придворный, пусть даже старый, зажегся такой любовью, сладкой, без горечи, он не чувствовал бы ни бед, ни превратностей. Если он, как мы предполагаем, мудр, то не станет обманывать себя тем, будто ему к лицу все, что к лицу молодым. Но, любя, он будет любить так, что это не только не принесет ему порицания, но лишь доставит похвалы и великое счастье, не омрачаемое никакой досадой, что редко и даже почти никогда не бывает у молодых. И при этом он не перестанет наставлять государя и не сделает ничего, что заслужило бы насмешки мальчишек.
Услышав реплику Бембо, синьора герцогиня оживилась:
– Как хорошо, что вы, мессер Пьетро, в этот раз мало трудились в наших беседах: тем увереннее мы сейчас дадим вам слово и поручим наставить придворного в той счастливой любви, которая не принесет ни хулы, ни терзаний. Возможно, это и будет одним из самых важных и полезных качеств, которые до сего времени ему были приписаны. Так что, сделайте милость, скажите нам все, что об этом знаете.
Мессер Пьетро улыбнулся в ответ:
– Государыня, мне не хотелось бы, чтобы мои речи о том, что старому позволено любить, дали нашим дамам повод считать меня стариком. Поручите уж это дело кому-нибудь другому.
– Не следует вам избегать того, чтобы вас сочли старцем по уму, пусть вы и молоды годами{493}. Так что говорите и не смейте отнекиваться, – повторила синьора герцогиня.
– Но, право, государыня, чтобы говорить на эту тему, мне придется идти за советом к Отшельнику, с которым беседовал мой Лавинелло{494}, – сказал мессер Пьетро.
– Мессер Пьетро, – вмешалась синьора Эмилия почти раздраженно, – в нашем кругу нет никого, кто был бы непослушнее вас. Дождетесь вы наказания от синьоры герцогини, и поделом.
– Ради Бога, государыня, не гневайтесь, – ответил мессер Пьетро, еле скрывая улыбку. – Я расскажу все, что вам угодно.
– Говорите же, – отвечала синьора Эмилия.
И мессер Пьетро, выдержав паузу и устроившись поудобнее, как тот, кто намерен говорить о чем-то важном, начал:
– Господа! Чтобы доказать, что старцы могут любить, не только не навлекая на себя порицания, но подчас и более счастливо, чем молодые, нам понадобится предварительно уяснить, что такое любовь и в чем состоит счастье, которого могут достичь влюбленные. Прошу вас выслушать меня внимательно: я надеюсь доказать вам, что нет человека, которому было бы неприлично быть влюбленным, будь он хоть на пятнадцать или двадцать лет старше нашего синьора Морелло.
Это вызвало оживленный смех. Дождавшись, пока он утихнет, мессер Пьетро продолжил:
