Так вот, причиной этого бедствия в душах человеческих прежде всего является чувство, могущественное в юношеском возрасте, ибо цветение плоти и крови придает ему столько силы, сколько отнимает у разума, и таким образом легко убеждает душу следовать за вожделением. Ведь душа, заключенная в земной темнице, приставленная к службе управления телом и поэтому лишенная духовного созерцания, не может сама по себе ясно понимать истину. Ради познания вещей ей приходится выпрашивать представление о них у чувств; вот она и верит им, склоняется перед ними и позволяет им руководить собой, особенно тогда, когда они так сильны, что почти принуждают ее; а поскольку они обманчивы, то и наполняют ее заблуждениями и ложными мнениями.
И почти всегда бывает так, что молодые вовлекаются в эту чувственную любовь, во всем восстающую против разума, и тем самым становятся недостойными наслаждаться теми милостями и благами, которые дает любовь своим истинным подданным. И в любви-то не чувствуют они удовольствий, кроме тех, что чувствуют неразумные животные, зато горести получают намного более тяжкие.
Высказав это исходное – и совершенно верное – суждение, отмечу, что с находящимися в более зрелом возрасте происходит противоположное. Ибо, если эти люди в пору, когда душа не столь угнетена телесной тяжестью, когда естественная горячность начинает остывать, воспламеняются красотой и обращают на нее желание, руководимое разумным выбором, – они не обманываются и совершенным образом обладают красотой. И от обладания ею они всегда обретают благо, ибо красота – блага, и, следовательно, истинная любовь к ней весьма блага и свята и всегда производит благие действия в душах тех, кто уздой разума исправляет низость чувства. Пожилым делать это намного легче, нежели юным.
Также есть основание сказать, что старики могут любить безупречно и более счастливо, чем молодые. Впрочем, говоря «старик», я имею в виду не дряхлость, когда органы тела настолько ослаблены, что душа не может уже через них осуществлять свои добродетели, но когда мудрость в нас достигает своей настоящей силы.
Не умолчу и о следующем: полагаю, что хотя чувственная любовь во всяком возрасте есть зло, но для молодых она извинительна и в какой-то мере позволительна; ибо притом что несет печали, опасности, труды и те несчастья, о которых уже говорилось, однако многие, желая завоевать расположение женщины, совершают доблестные дела, которые пусть направлены и не к доброй цели, но добры сами по себе. Так из большой горечи они извлекают крупицу сладости, а по причине невзгод, которые терпят, в конце концов признают свою ошибку.
Как я считаю божественными тех молодых людей, которые обуздывают вожделения и любят разумно, так извиняю молодых, уступающих победу над собой чувственной любви, к которой они весьма склонны по человеческой слабости, – если они в этой любви проявляют благородство, учтивость, благоразумие и прочие достоинства, о которых говорили прежде меня, а когда выйдут из молодого возраста, оставят ее совершенно, отступив от чувственного вожделения, как от более низкой ступени на лестнице, по которой можно подняться к истинной любви. Но если и стариками они продолжают хранить в остылом сердце пламя похотей, подчиняя здоровый разум ослабленному чувству, то невозможно и высказать, сколь достойны они порицания. Как полные сумасброды, такие заслуживают, вместе с вечным позором, того, чтобы их причислили к неразумным животным, ибо мысли и способы чувственной любви слишком не согласуются со зрелым возрастом.
Здесь Бембо сделал паузу, и тогда, видя, что остальные молчат, в беседу вступил синьор Морелло да Ортона:
– А если найдется крепкий, в хорошей форме старик, да еще и лицом поприятнее, чем иные молодые, – с какой стати вы запрещаете ему любить такой любовью, которой любят юноши?
Синьора герцогиня, прыснув со смеху, ответила вместо мессера Пьетро:
– Если уж у молодых любовь так полна несчастий, зачем, синьор Морелло, ввергать в эти несчастья еще и стариков? Нет, будь вы сами стары, как тут было сказано, вы бы не стали добиваться для стариков такой беды.
Синьор Морелло насупил брови:
– Беды для стариков добивается тут, похоже, мессер Пьетро. Это ему угодно, чтобы они любили каким-то странным образом, которого я лично уразуметь не могу. По мне, так обладать той красотой, что он тут так расхваливает, не обладая телом, – это какой-то сон.
– Вы согласны, синьор Морелло, что красота всегда бывает благой, как говорит мессер Пьетро? – спросил граф Лудовико.
– Да уж куда там! – отвечал синьор Морелло. – Если вспоминать, сколько же я видел среди красавиц злобных, жестоких, надменных! И сдается мне, так бывает почти всегда: красота делает их гордыми, а гордость – жестокими.
