– Они, может быть, кажутся вам жестокими оттого, что не дают вам того, чего вы от них хотите? – сказал граф, широко улыбаясь. – Вот и пойдите в ученики к мессеру Пьетро, и он вас научит, как подобает старикам желать красоты, чего искать от женщин, чем быть довольным. И если останетесь в этих границах, увидите, что они не будут с вами ни горды, ни жестоки и c удовольствием пойдут вам навстречу.
Казалось, его слова несколько смутили синьора Морелло. Наконец он выпалил:
– Да не хочу я знать того, что меня не касается. Это вас пусть учат, как желать красоты тем молодым, которые силами и крепостью хуже стариков.
Тогда мессер Федерико, чтобы успокоить синьора Морелло и сменить тему, не давая ответить графу Лудовико, сказал:
– Может быть, синьор Морелло в чем-то прав, говоря, что красота не всегда блага. Ведь женская красота нередко бывает причиной безмерных зол, совершающихся в мире, – вражды, войн, убийств, разрушений: вспомним хотя бы гибель Трои. И красивые женщины по большей части горды и жестоки – или, как уже говорилось, нецеломудренны, – хотя это, кажется, в глазах синьора Морелло не порок. Да и среди мужчин-злодеев много таких, что не обделены красотой, и, кажется, сама природа сотворила их такими, чтобы им сподручнее было обманывать, сделав эту изящную видимость приманкой на крючке.
– Нет, – горячо возразил мессер Пьетро. – Даже не думайте, что красота может когда-либо быть не благой.
Но тут граф Лудовико, желая вернуть разговор в прежнее русло, прервал его:
– Раз синьор Морелло не хочет узнать то, что для него столь важно, научите этому меня. Покажите, как обрести старику счастье любви; пусть меня держат за старика, если это мне на пользу.
Мессер Пьетро, улыбнувшись, сказал:
– Я хотел бы сначала вывести из заблуждения наших собеседников, а потом исполню ваше желание.
– Господа, – вновь начал он, – я не хочу, чтобы, говоря дурно о красоте, которая является святыней, кто-нибудь из нас, как невежда и хулитель, подвергся Божьему гневу. И, желая предупредить синьора Морелло и синьора Федерико, чтобы они не лишились зрения, подобно Стесихору{498} (а это вполне справедливая казнь для презирающих красоту), скажу следующее. Красота рождается от Бога; она как круг, центром которого является благость, и как не бывает круга без центра, так не бывает красоты без благости{499}. Так что редко злая душа обитает в прекрасном теле, и поэтому внешняя красота – верный знак внутренней благости. И этот дар отпечатлевается в телах больше или меньше, как бы знаменуя характер души, посредством которого она познается извне. Как у деревьев красота цветов свидетельствует о том, что и плоды будут добрыми, так и в телах; недаром и физиогномисты по лицу зачастую узнают нрав, а порой и мысли людей. Более того, даже у животных облик дает понять свойства их нрава, который выдает себя в теле полностью. Вспомните, как в облике льва, коня, орла ясно узнаются ярость, порывистость, гордость, в овцах и голубях – чистая и простая невинность, хитрое лукавство в лисах и волках, и подобным образом – почти во всех остальных животных.
Итак, безобразные по большей части злы, а красивые – благи; и можно сказать, что красота – приятное, веселое, милостивое и желанное лицо добра, а безобразие – мрачное, тягостное, неприятное и печальное лицо зла. Рассмотрев все вещи на свете, вы найдете, что те из них, которые добры и полезны, имеют и дар красоты.
А вот как составлен грандиозный механизм Вселенной, устроенный Богом ради существования и сохранения всего сотворенного. Круглое небо, украшенное многими божественными светилами, и в центре его Земля, окруженная стихиями и поддерживаемая собственным весом; Солнце, которое, обращаясь, освещает все и зимой приближается к самой нижней отметке, а потом понемногу поднимается на другой стороне; Луна, заимствующая от Солнца его свет, по мере того как приближается к нему или отдаляется от него, и другие пять звезд, каждая из которых по-своему совершает тот же круговой путь. Все эти вещи связаны в один порядок силой столь великой необходимости, что, если что-то в них переменить хоть на самую малость, они не смогут остаться вместе, и тогда обрушится мир. Но они имеют еще и такую красоту, такое изящество, что премудрые человеческие умы не могут вообразить ничего прекраснее.
