Представьте теперь фигуру человека, которого можно назвать малым миром: мы видим, что каждая часть в нем составлена по принципу необходимости, искусно, а отнюдь не случайно, а общая их форма в совокупности весьма прекрасна. И трудно решить, больше полезности или изящества придают человеческому лицу и остальному телу все его члены – глаза, нос, рот, уши, плечи, грудь и другие части. То же можно сказать и о любом животном. Посмотрите на оперение птиц, на листву и ветви деревьев, которые даны им для сохранения их жизни, но при этом имеют и величайшее изящество. Но оставим природу, перейдем к человеческому мастерству. Возьмем корабль: нос, борта, реи, мачта, руль, весла, якоря, снасти – разве каждая из этих вещей не является совершенно необходимой? А вместе с тем все эти предметы обладают такой красотой, что, рассматривая их, можно подумать, будто они изобретены, чтобы радовать глаз не в меньшей степени, чем ради пользы. Колонны и архитравы поддерживают высокие лоджии и целые дворцы; но они не менее приятны глазам тех, кто ими любуется, чем полезны для самих зданий. Когда люди только начали возводить здания, они устраивали в храмах и жилищах возвышение посредине кровли не ради того, чтобы сделать их изящнее, но чтобы со всех ее сторон удобнее стекала вода; однако с пользой тут же соединилась и красота, – так что, если и под таким небом, откуда не падает ни дождя, ни града, будет воздвигнут храм без конька, шпиля или купола, его сочтут не имеющим ни внушительности, ни красоты.
Итак, не только чему-либо в мире, но и миру в целом воздается великая хвала, когда мы говорим: «Это прекрасно», – прекрасное небо, прекрасная земля, прекрасное море, прекрасные реки, прекрасные селения, прекрасные леса, деревья, сады, прекрасные города, прекрасные храмы, дома, войска. Словом, эта прелестная и одновременно священная красота любой вещи придает высшее достоинство. И можно сказать, что благое и прекрасное в каком-то смысле суть одно и то же, особенно же в человеческих телах; ибо главнейшей причиной их красоты считаю я красоту души, которая, как сопричастница той истинной божественной красоты, озаряет и делает прекрасным то, чего касается, – особенно же если тело, в котором она обитает, создано не из столь низкого вещества, чтобы она не могла отпечатлеть на нем свои черты. Поэтому красота – истинный победный трофей души, когда она божественной добродетелью одерживает верх над вещественной природой, своим светом одолевая мрак тела.
Нельзя, следовательно, говорить, что красота делает женщин гордыми или жестокими, хоть и кажется так синьору Морелло. И не надо вменять красивым женщинам в вину ту вражду, убийства, разрушения, причина которых – необузданные похоти мужчин. Я не отрицаю, что в мире можно найти красивых женщин, которые нецеломудренны; но склоняет к нецеломудрию вовсе не красота; наоборот, она отвращает от этого и направляет к благим обычаям – в силу связи, существующей между красотой и благостью. Но подчас дурное воспитание, постоянные притязания любовников, подарки, бедность, надежды, обманы, страх и тысячи других вещей побеждают стойкость красивых и добрых женщин; по этим же или подобным причинам могут становиться преступными и красивые мужчины.
– Постойте-ка, – прервал Бембо мессер Чезаре. – Если правда то, что сказал вчера синьор Гаспаро, то несомненно, что красивые женщины целомудреннее безобразных.
– А что я сказал? – насторожился синьор Гаспаро.
– Если верно помню, вы сказали, что женщины, которых упрашивают, всегда отказывают тому, кто их просит; а те, кого не упрашивают, просят сами. Ясно же, что красивых больше упрашивают и склоняют к любви, чем безобразных; стало быть, прекрасные всегда отказывают и, следовательно, они чище, чем безобразные, которых не упрашивают, но они упрашивают сами.
Бембо усмехнулся, сказав:
– На это не знаешь что и ответить.
И он продолжал:
– Но часто бывает, что как другие наши чувства, так и зрение обманывается и принимает за прекрасное такое лицо, которое на самом деле не прекрасно. И поскольку в глазах и во всем облике некоторых женщин подчас различима некая похоть, выдаваемая в них бесчестными ужимками, многие, кому эта манера нравится, так как сулит им с легкостью получить желаемое, называют ее красотой. На деле же это – лишь приукрашенное бесстыдство, недостойное такого досточестного и священного имени.
Здесь мессер Пьетро Бембо умолк и некоторое время ничего не говорил, хотя собеседники упрашивали его продолжать рассказ о той же любви и о способах истинного наслаждения красотой. Наконец он сказал:
– Кажется, я уже ясно доказал свою мысль, что старики могут любить более счастливо, чем молодые, и мне незачем распространяться далее.
Граф Лудовико возразил:
– Вы лучше показали несчастье молодых, чем счастье старых, которым пока еще не объяснили, каким путем должны они следовать в этой их любви, сказав только, чтобы они вверили себя руководству разума. Но ведь многим кажется невозможным соединить любовь с разумом.
