Я Умуд, девяносто девятый сын короля Дауда. Я никогда не видел своего лица.
Французы любят показывать, как бабы ссут. Их физиология — мелко копошащаяся. Чулочки, поцелуйчики, прижимание друг к другу в тесных кафе, где не пернуть без того, чтобы не отравить кому-нибудь кофе. Кавалье с его какашками... Старушечья мерзость.
Благодаря этому французы никогда не забывают, что так называемая страна не более чем набор разной мелкости географий. Здесь растет виноград для бургундского, там — для шампанского. Все остальное — вранье за деньги. Даже дурацкая политическая история не испортила им правильного отношения.
Корея всегда была задником для демонстрации идиотизма человеческой природы. Русским этого не понять — вы где-то прочитали, что великим важно мнение народа. Что они все время о нем думают. Но художникам важно лишь мнение себе подобных, главным образом из-за границы. Понравиться своим слишком просто. О народе художник вспоминает только когда ложится с бабой, зажав нос.
Современники погребены под завалами электронных игрушек, которые выглядят как будущее, потому что дизайнеры воруют их оболочки из фантастического кино. У людей этого века есть все, кроме будущего, чью меру они же израсходовали.
Один из новых друзей, которых я завел, поселившись в северном городе, был так влюблен в него, в этот город, что не мог в нем спать. Раз в неделю он уезжал в другой город — четыре часа на юг на экспрессе «Северная Венеция» — дабы поспать пару дней. В северном городе, на площади писателя, делившего певицу с французским мужем, под окнами грохотал трамвай, который начинал звенеть кольцами задолго до появления под окнами, словно огромный удав, выпрастывающийся из предлежащих улиц. Трамвай всегда переезжает спящего. Я помню перерубленного... Неровное сердцебиение метро из детства. Два всплывающих с самого дна толчка. Огромный паук пылесоса, притаившийся в углу.
В том городе мерно жужжащий пыльный шум не выветривается никогда, даже в самые глухие часы. Ночь здесь слышит город всегда. Со временем у тех, кто здесь живет, на физиономиях начинают зыбко проступать другие лица, как на фигурах Оурслера. Оттуда я уехал спать на взморье. Критикесса ужасно храпела, это было неизбежно.
ФРАГМЕНТ НЕЗАКОНЧЕННОГО СЦЕНАРИЯ ФИЛЬМА «ВЕЛИКИЙ», НАЙДЕННОГО В БУМАГАХ ПОКОЙНОГО.
Петр: Когда приезжаешь в новый город... Будем говорить государственно: когда приезжаешь закладывать новый град, следует быть окруженным людьми, которые тебя понимают и говорят тебе правду. Нельзя все время слышать вокруг себя подхалимов и жополизов, от этого рано или поздно подменяешься несуществующим образом себя. Я хотел бы украсть все деньги России, чтобы построить все корабли в мире, но, во-первых, все здесь и так мое до копеечки, а во-вторых, никто тут ничего строить не умеет и приходится каждый гвоздь и всякого разводящего клей выписывать из Европы.
Вы заметили, как здесь отовсюду воняет канализацией, хотя мы ее еще не проложили? Ума не приложу, как это возможно. На такие вопросы мог ответить только Лефорт. Где ты, где, любезный мой Франсуа, когда ты так нужен? На кого ты меня оставил?
Призрак Лефорта:
Петр: Тьфу, опять мерещится. Все потому, что кормят всякой гадостью. В прошлом месяце велел заказать три пуда брауншвейгской колбасы, которая мне так понравилась в Лондоне, а эти олухи притащили кровяные сардельки. Тяжело быть первым камнем, брошенным в болото: не встречаешь никакого сопротивления, но все равно идешь ко дну. Кто продолжит начатое мною, когда вокруг ни единого существа, умеющего думать башкой, а не брюхом?
Петр: